Истоки национализма - Каспар Хирши

все необходимое, чтобы жить в достатке: сады, нивы, виноградники, недра и прочее». Но потом, вместо того, чтобы, подобно другим гуманистам, подвести это описание к сравнению с другими странами (не в пользу последних), он начинал высказываться нелестно о самих немцах: «Не хватает лишь одного – чтобы мы ценили эти дары и пользовались ими разумно <..> Ведь мы бесстыдно злоупотребляем ими, хуже, чем свиньи»[433].

Лютер не только высмеивал гордость гуманистов за достижения Германии в прошлом, но и отвергал их оптимизм по поводу великих свершений в будущем. Согласно его апокалиптическому мировоззрению, ситуация могла стать только хуже, а будущее обещало быть коротким и скверным, поскольку мир «созрел для бойни» (reiff zur Schlachtbanck)[434].

Из такого умонастроения не могло возникнуть ни единой националистической мысли.

Антропологический пессимизм Лютера выражался также в его национальных стереотипах. Здесь он пошел по стопам средневековых авторов, таких как Жак де Витри (1160/1170–1240), которые перечисляли региональные стереотипы, чтобы представить человеческий грех во всех его вариациях[435]. Таким образом, немецкий реформатор подчеркивал отрицательные стороны, говоря о национальных характерах. Французы, по его словам, были мастерами обмана: «они пишут не так, как говорят, и говорят не так, как думают»[436]. Шотландцы первенствовали в надменности: они были «самыми высокомерными, гордыми и самонадеянными»[437]. Испанцы превосходили всех в жестокости: они были «крайне жестоким, тираническим и свирепым народом»[438]. Но всех их превзошли итальянцы, сочетавшие в себе целый ряд пороков: они были «самыми коварными и вероломными», поэтому «ни один из них не доверяет другому»; «утонченные, хитрые убийцы», умерщвляющие «тайно с помощью яда», они практиковали «содомское целомудрие», презирая брак[439].

Описание Лютером своих соотечественников, возможно, было более красочным, но едва ли менее презрительным. Он заявил, что не удивлен тем, что Бог решил наказать немцев вместе с турками, потому что «наш немецкий народ – ужасный народ, воистину, почти наполовину дьявол, наполовину человек»[440]. Напротив, он был поражен тем, что «нас, немцев, которые гораздо хуже евреев <..>, тем не менее не столь часто преследуют и убивают»[441].

Чтобы дать краткое представление о немцах, реформатор часто использовал для описания соотечественников слово «swine» («свинья»). Это существо символизировало национальные грехи – обжорство и невоздержанность: «Если я знаю моих дорогих немцев, этих отъявленных свиней, – писал он в своем трактате Vom kriege widder die Türcken («О войне против турок») 1529 г., – то они, по своему обыкновению, усядутся за стол и станут беззаботно и беспечно глушить вино»[442]. «Немец-свинья, – говорил он по другому поводу, – пьет много, до потери родной речи»[443].

Обвинения немцев в том, что их «жажда неутолима», сами по себе не были чем-то новым. Итальянские авторы с давних пор считали тевтонское пьянство признаком варварства северных соседей, и даже немецкие гуманисты не пытались опровергать эти обвинения. Однако новым стало то, что Лютер, применив уничижительный риторический прием, превратил этот порок в признак греховности. Чтобы подчеркнуть мнимую склонность соотечественников к пьянству, он даже ввел в обиход нового дьявола:

Однако каждая страна должна иметь своего дьявола – Италия (Welschland) своего, Франция своего. Наш немецкий дьявол будет хорошим бурдюком для вина, и его следует называть Попойкой (Sauff), и должен он быть настолько измученным жаждой, с пересохшим горлом что любое количество вина и пива, каким бы большим оно ни было, его жажду утолить не сможет. И, я боюсь, такая вечная жажда останется чумой Германии до Судного дня[444].

Учитывая его трезвую оценку немецкого национального характера, Лютер не стремился обвинять жителей «окружающих стран» в том, что они зовут немцев «зверями и бешеными животными» (bestien und tolle thyier)[445]. Они, по его мнению, были не так уж далеки от истины:

Нет более презираемой нации, чем немцы. Итальянцы называют нас зверьми, французы и англичане насмехаются над нами, как и все прочие страны. Кто знает, что Бог хочет и станет далее делать с немцами, но мы действительно заслуживаем примерной порки перед Богом[446].

К немцам относились с особым презрением, но презирали не только их. Лютер считал, что отношения между разными народами в целом недружелюбны, в них преобладает человеческая подлость разного рода: «Одна страна ненавидит другую, как итальянцы, испанцы, венгры и немцы»[447]. Если культурный обмен между народами и происходил, то, как правило, в форме распространения грехов: «Немцы учатся воровству у испанцев, а испанцы учатся обжорству и пьянству у немцев»[448].

Итак, а говорил ли Лютер хоть что-то положительное о немецкой нации? Да, говорил – но опять же, его комментарии были направлены против немецких гуманистов времен Максимилиана. Немцы, утверждал реформатор, были простыми людьми, говорящими простую правду:

Ни одна добродетель не прославила нас, немцев, и (как мне кажется) не возвысила более наш дух и уберегла до сей поры, чем то, что нас почитали за верных, правдивых, постоянных людей, которые придерживались принципа «да, да, нет, нет», как свидетельствуют многие истории и книги[449].

Такое утверждение все еще соответствовало взглядам наиболее примитивных гуманистов, но главная цель восхваления Лютера противоречила их взглядам. Он связывал простоту и откровенность немецкого характера с прямотой и ясностью немецкого языка. «Говорить по-немецки» (deutsch reden) значило «говорить ясно» (deutlich reden)[450]. То был язык не для придирок и не для лжи, утверждал реформатор. Для тех, кто предпочитал заворачивать правду в ложь, были более удобны другие языки – например, латынь. В Table Talks («Застольных беседах») 1538 г. Лютер признал множество сходств между немецким и греческим, но не между немецким и латинским. По его словам, латинский язык был не только «скудным и тонким» (gering und dünne), но и «неуправляемым»![451]

Представление Лютером немецкого языка как необработанного орудия для ясной речи выполняло ключевую функцию в его саморекламе. Он представлял те качества, на которые претендовал сам, противопоставляя себя гуманистическим мастерам изящной латыни. Будучи сам внимательным и одаренным литературным стилистом, Лютер любил делать вид, что как писатель и проповедник он совершенно не заботится о риторике и стиле. Его риторика была типичной антириторикой, формой виртуозной речи, которая маскировала и отрицала свою виртуозность, чтобы выглядеть как подлинное и спонтанное высказывание.

Лютер, должно быть, почерпнул эту технику не столько из Библии, сколько у древнегреческих и римских авторов, как доцицероновцев, так и антицицероновцев. Риторика антириторики следовала популистской логике, согласно которой потеря изящества равносильна обретению правдивости – и наоборот. В