Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

ними жесты, показывая, как, скажем, надо дирижировать “Весну священную”. Это были строго зафиксированные движения, и создавалось впечатление, что он учил не столько партитуру, сколько движения рук. Он требовал неукоснительного следования тому, что показывал. Мне подобный подход совершенно чужд»[50].

Факт малоизвестный – бывший подданный Российской империи, дирижер и композитор Игорь Маркевич, которого вовремя вывезли за границу еще во младенчестве в 1913 году, в 1960-е годы не раз приезжал в СССР – министр культуры товарищ Фурцева внезапно обнаружила, что молодым советским дирижерам не хватает обмена опытом с их зарубежными коллегами. Вот его и наняли за большие деньги стажировать Евгения Светланова, Геннадия Рождественского, Юрия Темирканова и других. Когда-то в 1928 году Сергей Дягилев оценил талант шестнадцатилетнего Маркевича, заказав ему музыку к балету. Маркевич вошел в особый круг деятелей европейской культуры, в котором были Игорь Стравинский, Пабло Пикассо, Жан Кокто, Коко Шанель. Именно он написал музыку к кинофильму Сергея Эйзенштейна «Вива Мексика!». Первой женой Маркевича стала дочь Вацлава Нижинского, второй – итальянская княгиня Топазия Каэтане. В Италии Маркевича до сих пор подозревают в причастности к убийству премьер-министра Альдо Моро – якобы его держали в доме, где жил дирижер со своей семьей. Более того, Маркевич – большой поклонник коммунизма – будто бы был связан с «Красными бригадами» и лично допрашивал несчастного политика.

Игоря Маркевича заманивали в Советский Союз не только большими гонорарами за занятия с молодыми советскими дирижерами, здесь, в Москве, жил его любимый художник-авангардист Анатолий Зверев. Впервые приехав в Москву в 1960 году, любитель роскоши Маркевич увидел зверевские произведения у коллекционера Георгия Костаки. В свои приезды он превращал гостиничный номер, где жил (а его пребывание могло растянуться на долгие месяцы), в персональную мастерскую Зверева, для которого он скупал чуть ли не весь магазин художественных принадлежностей Союза художников: только пиши, дорогой! Работы гения он увозил с собой чемоданами. Творения Анатолия Зверева украшали и квартиру Геннадия Рождественского, большого знатока изобразительного искусства.

Если гедонист Светланов мнил себя достойным исполнителем стихов Маяковского, то интеллектуал Рождественский – искусствоведом. С 1966 года в Бетховенском зале началась череда встреч труппы театра с интересными людьми, выступали Илья Эренбург, Владимир Солоухин, Аркадий Райкин. И вдруг в качестве гостя здесь появился Геннадий Рождественский. То была настоящая лекция, и называлась она – «Испанское искусство эпохи Возрождения». Слушатели изумлялись: «Трудно было постичь, как дирижер, руководивший Большим театром и Большим симфоническим оркестром радио, мог обладать такими глубокими познаниями в испанской поэзии, живописи, танце, архитектуре и литературе! Ведь для того, чтобы делиться такими духовными сокровищами, для начала их следует изучить и узнать самому». Музыкально-искусствоведческие передачи Рождественский вел и по советскому телевидению, приучая воспитанный на «Допросе коммунистов»[51] народ к истинному изобразительному искусству. Помнится как сейчас: легким движением пальцев он вынимал из нагрудного кармана своего фрака небольшую бумажку, цитируя по ней изречения великих художников и композиторов. Враги дирижера толковали бурную просветительскую деятельность Геннадия Николаевича на свой лад: самореклама!

Честолюбивый Рождественский не раз покидал театр. В 1960 году он уходит, чтобы с 1961 года сосредоточиться на работе в Большом симфоническом оркестре Всесоюзного радио и Центрального телевидения[52], сменив на этом посту Александра Васильевича Гаука – дирижера из той же когорты, что и Голованов. Среди учеников Гаука – Александр Мелик-Пашаев, Евгений Мравинский, Евгений Светланов. Назначение Рождественского ознаменовалось, как всегда, откровенным хамством по отношению к уволенному Гауку. Он был не молод, но деятелен. Незадолго до увольнения Гаук предложил Рождественскому место второго дирижера в своем оркестре – это было красивым жестом, символизирующим предстоящую смену поколений. Но Геннадий Николаевич отказался от чести быть вторым, оправдавшись нежеланием связывать себя узами с одним оркестром. И вдруг – его назначают не вторым, а первым. Быть может, в этом и состояла подоплека его отказа.

Рождественский и раньше выступал с оркестром Гаука. Сын дирижера, Павел Гаук, вспоминает обстановку в артистической комнате после одного из концертов в Юрмале: «В памяти четко отпечаталась натянутая, ледяная атмосфера: чопорная, не смотрящая в глаза Наталия Петровна (мать Геннадия Рождественского. – А. В.) с постным лицом; высокомерно оглядывающая всех куколка – Нина Тимофеева, и сам он – гладкий, холеный, широко улыбающийся несмываемой самодовольной улыбкой. Эта благополучная троица выглядела как настоящее “Святое семейство” работы Рене Магритта». Печать отвращения, оставшуюся в душе отца и сына Гауков, можно понять: Александр Васильевич, родившийся аж в 1893 году, не оформил пенсию вовремя, как все народные артисты, и теперь после отставки был вынужден получать всего 200 рублей вместо 400 (по новому хрущёвскому пенсионному закону), в то время как его прежний оклад главного дирижера в оркестре достигал 900 рублей. Иными словами, Гаук оказался почти что нищим, учитывая стиль жизни того контингента, к которому он принадлежал, не отличавшийся от солистов Большого театра. Госконцерт аннулировал и все его заграничные гастроли, а сам он поехать заработать деньги в Европу не имел права, хотя и в Лондоне, и в Париже его ждали с распростертыми объятиями. Чиновники отвечали на вопросы из-за рубежа привычным «он болен». Гаука окончательно убил официальный «подарок» в связи с выходом на пенсию – наручные золотые часы «Кировские» с именной надписью, за 200 рублей. Дело не в цене: Гаук вообще не носил часов, о чем все прекрасно знали. Тяжело переживая обрушившиеся перемены, Гаук заболел и вскоре, в 1963 году, ушел из жизни. Рождественского, захотевшего продирижировать на панихиде, взбунтовавшиеся музыканты, работавшие с Александром Гауком, к пульту не подпустили.

Второй раз Рождественский пришел в Большой театр в 1965 году уже главным дирижером. Это было очевидным взлетом для труппы: после Светланова нужна была фигура не менее заметная, а быть может, и более выдающаяся. Продержавшись на этом посту пятилетку, в 1970 году он вновь отдает все силы своему оркестру Всесоюзного радио. Однако в 1974 году его вынуждают покинуть ставший родным коллектив – председатель Гостелерадио СССР Сергей Лапин (известный борец за национальную и нравственную чистоту) потребовал от неуступчивого Рождественского уволить из оркестра всех евреев. Суть конфликта была в том, что за короткое время оркестр покинула группа музыкантов, эмигрировав в Израиль. Вот Лапин и предложил главному дирижеру – уволить «их» всех сразу и взять других, коренной национальности, пока весь оркестр не выехал на Землю обетованную. Рождественский отказался. Это сильно взбаламутило музыкальную общественность Европы, дав повод вражеским голосам к инсинуациям на фоне продолжающейся разрядки мировой напряженности. Лапин отвечал на запросы иностранных корреспондентов как ни в чем не бывало, мол, в нашей многонациональной стране нет «ни черных, ни цветных», и никто не может заставить советского человека уволиться с работы, тем более что право на труд гарантировано законом. Так что