Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

отражало прежде всего не гуманизацию советского строя, а полную неосведомленность верховной власти в вопросах культуры. И не только осведомленность, но и отсутствие интереса к опере или балету. Согласитесь, трудно представить, чтобы Никита Сергеевич или Леонид Ильич лично назначали худруков театров и оркестров, как это делал Сталин. Зато высоким оставался уровень жизни дирижеров, заданный еще в 1930-е годы, например, Рождественский имел дачу на Николиной Горе (его участок когда-то принадлежал генеральному прокурору Вышинскому) – там же, где вплоть до своей смерти жил и Голованов (в этом элитном поселке он и скончался). Располагал Рождественский и хорошей квартирой в Москве, и полагающимися ему по статусу привилегиями. Но все же, получив головановскую закалку, он не был сталинистом, хотя мог выгнать, например, флейтистку за то, что она на репетиции вяжет носки. Голованов оценил и фамилию молодого коллеги: «Колька Аносов – хороший дирижер, но то, что ты взял фамилию матери, это верно. Красиво тебя будут объявлять: дирижирует Геннадий Рождественский!»

«Но, что в жизни все не даром, знает накрепко душа» (Константин Ваншенкин). Когда же Рождественский смог встать за пульт главной ямы Советского Союза, вопреки обещаниям Голованова «не пущать» его? Настал такой день в его судьбе, какой приходит в жизни каждого, кто работает в театре. Как всегда, кто-то внезапно заболел, и даже не кто-то, а Евгений Светланов. Но кому дирижировать «Борисом Годуновым»? Спектакль завтра, на репетиции времени нет. Тут-то и пригодился Рождественский, знавший все партии этой оперы наизусть, ибо ноты для нее он тоже клеил, а не просто протирал штаны. Так будет и в дальнейшем – Рождественский дирижировал многими операми наизусть, лишь изредка заглядывая в партитуру, оправдывая афоризм Ганса фон Бюлова, вынесенный в эпиграф этой главы.

Что же касается балета, то дебютом Рождественского стала «Спящая красавица» в 1951 году. Среди других балетов – «Золушка», «Лебединое озеро», «Жизель», «Ромео и Джульетта». В Большом театре он поставил «Конек-Горбунок» (1960), «Щелкунчик» (1966), «Кармен-сюиту» Ж. Бизе – Р. Щедрина (1967). Безусловным успехом стал балет «Спартак» в 1968 году, за который Рождественский удостоился Ленинской премии в 1970 году (совместно с Юрием Григоровичем, художником Симоном Вирсаладзе, двумя Спартаками – Владимиром Васильевым и Михаилом Лавровским и одним Крассом – Марисом Лиепой). Откуда такая любовь к балетам? Причиной могло быть и то, что некоторое время супругой Геннадия Николаевича была не певица (как у Светланова), а балерина – Нина Владимировна Тимофеева, народная артистка СССР, депутат Верховного Совета и просто красивая женщина. В «Спартаке» 1968 года она танцевала Эгину. Ее можно было бы тоже отметить премией – тем более что среди лауреатов не оказалось ни одной женщины, что весьма странно, ибо в «Спартаке» по крайней мере две главные женские партии.

А в постановке 1958 года Тимофеева танцевала Фригию, а Эгину – Майя Плисецкая. Тот, первый «Спартак» Большого театра ставил Игорь Моисеев. А был еще и второй – в 1962 году Леонида Якобсона. Случай, как видим, уникальный – за десять лет балет ставился трижды (!) на одной и той же сцене. Далеко не каждый европейский театр мог позволить себе подобные опыты, прежде всего по финансовым соображениям. В СССР на такое денег не считали. Майя Плисецкая танцевала во всех трех постановках, получив возможность сравнивать. Моисеевский спектакль она оценила необыкновенно высоко, ибо «все трюки Моисеева работали на образ Эгины (то есть на Майю Михайловну. – А. В.). По сюжету она – куртизанка. Моисеев всласть использовал перегибы, томление тела, негу, объятия. При этом вкус его нигде не подводил».

Первый «Спартак» был богатым, словно Выставка достижений народного хозяйства, и масштабным, как непаханая целина оренбургских степей. Денежки на живописные декорации лились рекой, учитывая идейно правильную тематику балета – зарождение национально-освободительного движения в Древнем Риме и все такое. А раз есть ВДНХ, должен быть и фонтан с настоящей водой – из его недр и появлялась Майя Михайловна во дворце Красса, прямо из нижнего люка, на подъемнике: «Все переливалось красками, кипело, полыхало. Файер извергал на публику такую мощь хачатуряновских тутти, что барабанные перепонки корежились, содрогались. Роскошными были костюмы. Они искрились перламутром, играли цветастой вышивкой театральных камней. Чуть ли не Голливуд на советской площади имени Свердлова. Хореографическая пластика была сочная, земная, эффектная. В финальной сцене я являлась в золотом шлеме с длинными перьями, в искрометной кольчуге, в изумрудном шифоновом хитоне. Подымалась по мраморной лестнице к ладьям пиратов (откуда там были пираты?). Афина Паллада с барельефов Акрополя». Гладиаторов было столько, что в них задействовали всю мужскую часть труппы.

Под стать масштабу была и продолжительность спектакля – четыре с лишним часа (как доклад товарища Хрущёва на ХХ съезде КПСС!), из которых автор музыки Арам Хачатурян не позволил выкинуть ни минуты. Прямо скажем, это слишком много для балета, и более подходит для оперы. Тем не менее овацию на премьере в марте 1958 года устроили бурную. На следующий день Плисецкой позвонил Родион Щедрин – это было началом их романа (а первое знакомство случилось в 1955 году на арбатской квартире у Лили Брик). И вот, Эгина-Плисецкая покорила сердце молодого композитора (куртизанка же!). Уже вечером они катались по Москве на щедринской «Победе» (купленной на гонорар за музыку к фильму «Высота»). Ехали-ехали и наконец приехали. Встречались влюбленные в элитном доме композиторов на улице Огарева, где Щедрин жил с матерью, Конкордией Ивановной (она служила бухгалтером в Большом театре), или в коммуналке Плисецкой в Щепкинском. А вскоре обрели и свое собственное жилье, на Кутузовском проспекте. Квартиру выбила для дочери мать, обладавшая редкими в этом смысле способностями.

Если для балерины и композитора «Спартак» Игоря Моисеева стал счастливым, то для директора театра Михаила Чулаки – настоящей драмой, после которой он не иначе как «громоздким и клочковатым» этот балет не называл. Мало того что ему объявили выговор за перерасход государственных средств на все эти фонтаны, так затем его еще и уволили, припомнив выпуск политически безграмотной и безыдейной книги о Большом театре. Он-то хотел как лучше, но «как лучше» не надо – надо «как всегда». Газета «Правда» в лице придворного музыковеда Борис Ярустовского разродилась грозной рецензией на книгу (красивое подарочное издание с картинками!), главным недостатком которой была ее цена – 125 рублей, не доступная рабочим, крестьянам и матросам. Как назло, тираж сразу раскупили, он и был-то микроскопическим для того времени – всего десять тысяч экземпляров. А юбилейная книга-альбом «Большой театр СССР: История. Опера. Балет» (1986) и правда была роскошной – богатый тканевый переплет оформлен в цвета «серпастого» занавеса – того самого, что висит и по сей день в театре, цветные иллюстрации,