Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

в силу указанной выше причины. При Светланове, в частности, оркестр лишился опытнейшего скрипача и концертмейстера Семена Калиновского и замечательного виолончелиста Исаака Буравского, отправленных против своей воли на заслуженный отдых[44].

Подтверждая формулу, что все лучшие дирижеры рано или поздно приходят в Большой театр, а затем покидают его, Евгений Федорович ушел в Государственный академический симфонический оркестр СССР – крупнейший музыкальный коллектив не только страны, но и мира, существовавший и до него. Но всемирно известную славу принес коллективу именно Светланов. Здесь он и реализовал полностью свое желание открывать забытую русскую музыку, масштаб которой он сравнивал с непочатым полем. Свою работу он понимал как особую миссию, пускай и не связанную с быстрым успехом.

Талант Светланова-дирижера признавал Святослав Рихтер. «Светланов чрезвычайно чтит русскую музыку. На его исполнении всегда лежит печать так называемого “русского стиля” – это что-то между Бородиным, “Богатырскими воротами” Мусоргского, сочно-массивным Чайковским; это все монументально и чуждо прозрачности Римского и полетности Скрябина. Светланов ведь очень талантлив, но эта его сторона, к сожалению, идет от Голованова, не слишком хорошего музыканта», – записал пианист 6 января 1980 года. Главной бедой дирижера Рихтер считал тот самый русский стиль, проводником которого себя чтил Светланов: «Этот его “русский” стиль исполнения меня абсолютно не устраивает (упор на монументальность…). В Скрябине это выглядит, как если бы надели на Шартрский собор купола Донского монастыря». В то же время Рихтер не оценил его композиторские опыты: «Это его амплуа совсем не удалось, не смотря на все его усилия. Он еще и самовлюбленный человек…» (ноябрь 1980 года). Рихтер не единственный, кто не увидел в Светланове таланта композитора, и не случайно, словно наперекор критикам, вдова Евгения Федоровича Нина Николаева-Светланова захотела, чтобы на мемориальной доске в честь мужа все его творческие достоинства были перечислены в следующем порядке: «Композитор, дирижер, пианист».

А по поводу сочинений Евгения Федоровича остался в истории такой забавный эпизод. В 1974 году, воодушевленный кинофильмом Василия Шукшина «Калина красная», Светланов решил сочинить симфоническую поэму с аналогичным названием, в память о безвременно ушедшем из жизни писателе. Премьеру разрекламировали широко. Публика приняла поэму благожелательно, оценив находку композитора – в музыкальную структуру произведения он мастерски вплел мелодию песни «Калина красная, калина вызрела». Только почему-то никто не удосужился сказать Светланову, что песня это не народная, а также имеет автора – композитора Яна Френкеля. Учитывая число злопыхателей вокруг Евгения Федоровича, можно предполагать, что знали, а не сказали специально. Ему-то откуда знать, что Френкель (автор «Журавлей» и «Русского поля») и здесь успел шлягер сочинить – сам Светланов-то все по Европам и Америкам разъезжает: некогда! Что должен был сказать Светланов Френкелю после этой премьеры, признавая цитирование мелодии своего коллеги? Наверное, свести все к шутке: «Ну, Ян, ты даешь! И здесь меня обскакал!», а на самом деле, встретив Френкеля в коридоре Дома композиторов, он бросил ему короткое: «Привет!» И пошел мимо. Можно себе представить, какие страсти обуревали его душу – ведь не мог же влюбленный в себя Светланов публично признаться в ошибке. А завистники получили лишний повод обвинить Евгения Федоровича в эксплуатации музыкантов – в самом деле, в какой еще стране дирижер крупнейшего государственного оркестра использует его для исполнения своей же музыки!

Следующим на посту главного дирижера оказался Геннадий Николаевич Рождественский. Это была совершенно обратная Светланову фигура, но не менее самобытная. Вместо рыбной ловли он предпочитал собирать марки с изображением музыкальных инструментов, редкие книги и автографы великих музыкантов и композиторов. Детство его прошло не в коммуналке на Таганке, а в престижном композиторском доме на Миуссах, где соседствовали классики советской музыки, – выучивать их произведения маленькому Гене задавали на уроках в Центральной музыкальной школе. Близорукий Рождественский на призыв своих одноклассников погонять с ними мяч во дворе отнекивался, заслоняясь Большой советской энциклопедией (а скорее всего, даже отмахивался этой самой тяжеленной книжкой, после чего ни у кого не возникало желания обозвать его очкариком, даже у сына Ойстраха). Геннадий Рождественский – потомственный дирижер, в Московской консерватории он учился у собственного отца Николая Аносова, работавшего со многими оркестрами, в том числе и зарубежными. А его мать – Наталья Рождественская, солистка Всесоюзного радио, с оркестром которого она исполнила немало оперных партий, в том числе Февронию, Донну Анну и другие. С утра до вечера в доме музицировали: Гена аккомпанировал, а мама пела камерный репертуар, любила Шумана. Короче говоря, не квартира, а филармония.

Если Светланов посвятил себя сдуванию пыли веков с забытых партитур, то Рождественский открывал публике современную музыку – Альфреда Шнитке, Софию Губайдулину, Пауля Хиндемита, Бенджамина Бриттена, Игоря Стравинского, к чему пристрастил его отец. Как-то в году 1949-м, когда все советские люди отправляли в Кремль гостинцы и рукотворные сувениры к юбилею любимого вождя, Николай Аносов преподнес сыну свой подарок – пластинки на 78 оборотов с записью «Петрушки» Стравинского. Заслушав пластинки почти до дыр (более полсотни раз!) на сундукообразном фанерном проигрывателе, Рождественский возжелал взглянуть на партитуру балета «Петрушка», отправившись в библиотеку Московской консерватории. Наивный молодой человек не знал, что просто так запрещенные ноты ему никто не выдаст. Секретность была такова, будто Рождественский требовал выдать ему карты приграничных районов СССР. Дрожащим от страха голосом, оглядываясь по сторонам, старшая библиотекарша отправила меломана за визой к заместителю директора консерватории, известному трубачу, игравшему раньше в оркестре Большого театра Георгию Антоновичу Орвиду. Ему не нужно было объяснять ценность музыки Стравинского, тем не менее резолюцию он поставил двусмысленную: «Выдать. Г. Орвид». Тем самым, на всякий случай, он заметал следы: поди разбери, что там «выдали», ведь название произведения он не указал!

Партитуру Рождественскому дали, но без права забрать ее домой, а лишь для ознакомления в читальном зале библиотеки. Заведующая забрала бумажку с разрешением Орвида, подколов ее куда-то, тоже на всякий случай. Почитатель Игоря Стравинского (вредного для СССР композитора-формалиста) читал его партитуру с предосторожностями, словно шпионскую шифровку. «Выбрав столик, – вспоминал Геннадий Николаевич, – в дальнем углу читального зала, я вынул из-за пазухи принесенную из дома нотную тетрадь и переписал в нее особо интриговавшие меня места. Теперь я знал, уже не “понаслышке”, почему так волшебно звучала партитура “Петрушки”. Через год я приехал вместе с балетом Большого театра в Лондон и был “безмерно” удивлен, увидев на полке нотного магазина фирмы “Boosey and Hawkes” одиннадцать (!) изданий партитуры “Петрушки”, каждое из которых можно было купить за доступную цену, ни у кого не испрашивая на это разрешения! Что я и сделал»[45].

Рождественский пришел в Большой театр еще при Голованове –