Сага о принце на белом коне 2 - Юлия Стешенко

пахло мясом и специями, но есть без Торвальда было неловко, поэтому Ива ограничилась кофе. К сожалению, без сливок — из съедобного в доме остались только прогорклые кукурузные хлопья и сахар.

Пристроившись на стуле у окна, Ива неспешно прихлебывала кофе, наблюдая, как вспыхивают в полутьме фонари и вывески. Вон та, длинная, бело-оранжевая — продуктовый, изумрудная с золотом — салон бытовых артефактов, красная — спортивные товары. После Грейфьяля пейзаж казался чрезмерно ярким, почти назойливым. Из-за обилия света вечернее небо окрашивалось не в черный, а в серый, звезды на нем были тусклыми, едва заметными — словно смотришь на них через грязное стекло.

Странно. Это ведь постоянный эффект. Наверняка небо было таким и месяц назад, и год, и десять лет. Но Иве оно казалось совершенно нормальным. А теперь не кажется. Потому что она видела настоящее звездное небо — низкое, черное, бархатное, словно крышка шкатулки. Усыпанное звездами так густо, словно их разбрасывали полными горстями.

— О чем задумалась?

Охнув, Ива вздрогнула, едва не уронив чашку.

— Не подкрадывайся! Я же тебя просила!

— Да я и не подкрадывался… — лицо у Торвальда сделалось растерянным и виноватым. — Просто подошел. Извини.

Склонившись, он примирительно чмокнул ее в шею и встал за спиной, тоже разглядывая лежащий внизу город.

— Ага, — после непродолжительного молчания сообщил Торвальд. — Теперь я понял, зачем ты везде занавески вешаешь.

— И зачем же? — заинтересовалась Ива.

— От света. Это же с ума сойти можно — столько огней. Спать невозможно.

— И поэтому тоже, — покладисто согласилась Ива.

— А еще почему?

— Для красоты.

— Для красоты? Серьезно? Вы сначала делаете окно, а потом прикрываете его тканью его для красоты?

— Ну вы же стены коврами прикрываете.

Торвальд помолчал, обдумывая аргумент.

— Справедливо, — наконец признал он. И уперся ладонями в подоконник, разглядывая мерцающую, переливающуюся, словно гирлянда, улицу.

— Иди сюда. Покажу интересное, — Ива, достаточно хорошо изучившая Торвальда, подтолкнула к нему коробку. — Вот тут потяни, по линии перфорации.

— Что это? — недоуменно потыкал пальцем в картон Торвальд.

— Еда. Я заказала в ближайшей харчевне, пока ты спал.

— Да?

Недоумение сменилось интересом. Торвальд покрутил в руках бело-золотую упаковку, легонько потряс, прислушиваясь к звукам. И разорвал бумагу. Руны терморегуляции и стазиса с треском деактивировались. Коробка развернулась четырьмя лепестками, которые тут же срослись в одноразовую тарелку.

— О-о-ох ты, — восхищенно выдохнул Торвальд, наблюдая, как расползаются по целевым зонам продукты: обжаренный до золотой корочки картофель — налево, хрусткие листья салата — направо. Полосато-румяный стейк занял почетное место в центре, вокруг изумрудными горошинами рассыпались каперсы.

— Откроешь мой? — протянула второй пакет Ива.

Уже зная, чего ожидать, Торвальд принял упаковку, как дорогой подарок. Водрузил на стол, присел на корточки, пристально вглядываясь в надписи. За краешек тянул медленно-медленно, отслеживая момент, когда магия придет в действие — и картонный пакет начнет трансформацию. Комок риса и крылышки, удерживаемые силовыми плоскостями от перемешивания, шлепнулись на тарелку и устремились к противоположным полюсам. Торвальд бесхитростно ткнул в ползущий рис палец, заставив белую массу прихотливо изогнуться, обтекая препятствие.

— Куда руками? — только и успела охнуть Ива.

— Да ладно, — не глядя отмахнулся Торвальд. — Они чистые. Мы же купались.

Часа четыре назад.

Ива попыталась вспомнить, слышала ли хлопок двери туалета до того, как Торвальд вошел на кухню. Не вспомнила и решила считать это хорошим знаком.

— Ладно. Давай поужинаем и будем одеваться. Покажу тебе город.

Глава 39. О полетах под звездами, огнях и деревьях

Глава 39. О полетах под звездами, огнях и деревьях

Поначалу Торвальд не понимал, зачем нужно переодеваться в местные идиотские тряпки. Когда он плавал в Визертию, то не заматывался в их хламиды — носил штаны и рубаху, как нормальный мужчина. И никто из недомерочных визертийцев и слова не сказал. А тут вдруг насели: только по-нашему одевайся и никак иначе. Торвальд согласился, только чтобы отношения не испортить. А теперь понял: правильно наседали. Очень правильно. Даже сейчас, в привычной для пришлых одежде, он выделялся в толпе, словно бык в отаре. На голову выше всех остальных, белокожий, светловолосый, он шел по улице, собирая на себе взгляды, как бродячая собака — блох. Когда-то, когда Торвальд был совсем маленьким, в Грейфьяль заглянула группа бродячих музыкантов. Они вели на поводке медведя, обряженного в вышитую жилетку и красный нарядный пояс.

Вот этим медведем Торвальд себя и ощущал. Огромным, нелепым и непоправимо чужим. Люди текли вокруг пестрой рекой, о чем-то разговаривали, смеялись, спорили. Две девчонки в ярких штанишках, облегающих ноги, словно вторая кожа, врезались Торвальду в спину, обогнули его с двух сторон, запрокинув головы, словно дятла в кроне дерева высматривали. И убежали, заливисто хохоча. Ива проводила их неодобрительным взглядом и взяла Торвальда за руку.

— Здесь смотреть нечего, — она сделала неопределенный жест, очертив им возносящиеся в небо дома, фонари, разноцветные мерцающие надписи. — Двинем в центр. Там интереснее. Пошли. Вон там манопланы стоят. На автомобиле ты уже ездил, на манорельсе ездил. Теперь полетаем!

Резко свернув, она потащила Торвальда в сторону, взбежала по узким ступеньками. И вышла на широкую ровную площадку. Там стояло несколько повозок — Торвальд уже научился их отличать по общим признакам. Все до единого повозки пришлых походили на металлические коробки, в которые вделали стеклянные окна. И поставили на колеса.

Хотя конкретно у этих колес не было. Только широкое, толстое днище, словно коробку на подушку поставили.

— Сейчас, — Ива приложила амулет к двери ближайшей повозки. Внутри мигнули огни, раздался мелодичный звук — словно ударились друг о друга два стеклянных кубка. И дверь приглашающе распахнулась. Ива скользнув внутрь, умостилась в кресле — на том же месте, которое занимал слуга-возница. Торвальд сунулся было за ней, но Ива предупреждающе вскинула руку.

— Не сюда, с другой стороны.

Перегнувшись через пустое кресло, она распахнула вторую дверь. Торвальд, согнувшись сушеным сморчком, влез внутрь. И оказался в крохотном, словно кошель, пространстве, таком тесном, что не повернешься. Двинешь одной рукой — толкнешь Иву, двинешь другой — высадишь окно. Ноги упирались в длинный выступ, испещренный колдовскими устройствами и знаками, голова — в низкий потолок.

Прежде чем Торвальд успел выразить недовольство эдаким неудобством, Ива ткнула в какую-то кнопку. Приборы ожили, замигали разноцветными огоньками, заплясали стрелками. Из круглого выступа высунулась штуковина,