Сага о принце на белом коне 2 - Юлия Стешенко

Может, моровая болезнь случилась? Не от всего же магия защищает. А может, несчастный случай. Вместе с домом сгорели, допустим.

Хелль раздери! А если в таком вот домище пожар?! Что делать? Ну выскочил ты из своих комнатушек за дверь. И что? Пока крохотная колдовская клетушка до земли доедет — испечешься в ней, как курица в глине. Если успеешь влезть, конечно. А не успеешь — так на лестнице испечешься, в компании других бедолаг.

Торвальд подошел к окну, выглянул вниз и поежился. Как будто с обрыва в пропасть посмотрел.

Нет, прыгать при пожаре — никакого смысла. Разве что принципиально гореть не хочешь. Предпочитаешь о камни разбиться.

То ли дело в Грейфьяле. Если дом полыхнет, хозяева просто на улицу выйдут. Через двери. И не нужно для этого по лестницам горным козлом скакать.

Торвальд с любопытством потрогал стену, оклеенную цветной бумагой, коснулся пальцами дивана — темно-синего, как ночное небо.

— Не скучал? — Ива вышла из ванной, завернутая в белое пушистое полотенце. Вторым она промакивала волосы, то сжимая их в горсти, то отпуская. На фоне белой ткани смуглая кожа казалось медовой, нежно-бархатной, как шкурка крота. Темные глаза сияли, пухлые губы улыбались…

Торвальд, привалившись плечом к стене, молча покачал головой. Ива еще раз протерла волосы и встряхнула ими, расправляя влажные пряди.

— Ох, хорошо-то как… Как я ждала этого момента. Ненавижу потную одежду. И чужие кровати.

Рухнув на диван, она широко раскинула руки — изящная, словно статуэтка из бронзы. Полотенце разошлось, обнажив золотую полоску бедра. Торвальд представил, как ведет по этой полоске языком — от колена вверх, вверх, вверх. Ива, запрокинув голову, хохочет, отталкивает его — не всерьез, шутя.

Интересно, каково это — любить женщину на высоте в тридцать саженей?

— Чему улыбаешься? — выгнула бровь Ива.

— Так. Кое-чему, — Торвальд в сомнении понюхал себя под мышкой. Последний раз он мылся дома — а значит, прошло больше суток. — Пойду-ка я тоже в ванную. У тебя рубаху постирать можно?

— Конечно. Оставь в корзине, я потом разберусь.

На ходу расстегивая ремень, Торвальд толкнул дверь. И остановился, в изумлении оглядывая комнату. Вместительная, раза в два больше, чем в шахтерском домике, она была полностью выложена плиткой. Понизу — темно-синей, с золотыми искрами в глубине, повыше — белой. На полу тоже плитка — серо-бежевая, цвета грязного песка. Торвальд попытался прикинуть на глаз количество, не смог, но это было неважно. Потому что и без подсчетов понятно: плитки тут до тролльей матери.

А посреди всей этой небывалой роскоши стояла чудовищных размеров лохань. То ли из камня, то ли керамическая — Торвальд постучал по ней костяшками пальцев, присел на корточки, чтобы посмотреть на кромку, но все равно не понял. Прямо над этой лоханью из стены торчал кран, над ним болталась лейка душа, так что в целом все было понятно. Для мытья нужно залезать внутрь. Ива именно так и сделала — об этом свидетельствовали капли на белой поверхности, гладкой, как скорлупа яйца.

Раздевшись, Торвальд осторожно шагнул внутрь. Тяжеленная конструкция даже не шелохнулась под его весом. Осторожно коснулся вентиля, повернул, подставив руку под кран. В шахтерском домике вода грелась долго — Торвальд до двадцати успевал сосчитать. А тут сразу попер кипяток. Охнув, Торвальд отдернул пальцы и добавил холодной. Когда струя перестала обжигать кожу, он переключил рычажок, и вода хлынула сверху летним ливнем. Наученный горьким опытом, Торвальд быстро задернул шторку. Вот казалось бы. Подтереть лужу — минутное дело! Но Ива злилась так, словно он не пол в воде утопил, а десяток драккаров. Вместе с гребцами, воинами и добычей.

— Ну как? Ты разобрался?

По ногам потянуло прохладой, и Торвальд высунулся из-за полупрозрачного полотна. Ива, приоткрыв дверь, заглядывала в ванную. Она все еще была в полотенце, но у Кварана Мудрого тупых в роду не случалось.

— Нет. Тут такая штуковина странная… Можешь объяснить? — коварно закинул удочку Торвальд. Ива, недоуменно нахмурившись, подошла.

— Какая?

— Вот эта! — ткнул пальцем куда-то вбок Торвальд. Ива доверчиво наклонилась — и он, подхватив ее под мышки, легко перенес через борт.

— Ай! Я же только что вытерлась! Что ты! М-м-м…

Торвальд оборвал гневные вопли поцелуем. Град шлепков по мокрому телу ослабел, замедлился, потом и вовсе затих. Через мгновение тонкие пальцы вцепились Торвальду в волосы. Ива шагнула вперед, прижимаясь всем телом. Торвальд, не отрываясь от поцелуя, нащупал узел, дернул его и отшвырнул полотенце в сторону. Гребаная лохань была скользкой, словно каток — но какого хелля? Торвальд с детства умел держаться на мокрой палубе даже в качку. Поймав точку равновесия, он подхватил Иву на руки. Она тут же оплела ногами талию, уперлась ладонями в плечи — легкая, гибкая, жаркая.

— Так что за штука? — Ива улыбнулась, белая кромка зубов блеснула между яркими губами.

— Вот эта, — широко ухмыльнулся Торвальд в ответ. И медленно, аккуратно опустил Иву на пол-локтя ниже.

— О-о-ох… — выдохнула она, вонзая ногти в кожу. — Вот эта, значит… Действительно, очень странная. Я бы даже сказала, удивительная.

Держать Иву на руках было легко. Весила она не больше барана. Поэтому Торвальд держал — впитывая ощущение острой, пронзительной близости. Как будто они действительно стали одним целым. Срослись и переплелись, как два дерева, и вода стекала по ним каплями летнего дождя. Лицо к лицу, грудь к груди, бедра к бедрам. Ива отвела ладонями мокрые волосы с его лица, поцеловала в лоб, в переносицу, в губы. И осторожно качнулась, вздохнув — раз, другой. От этих мягких, неспешных толчков в теле вспыхнул огонь. Промчавшись по жилам степным пожаром, он взорвался в голове золотой вспышкой. Рыкнув, Торвальд впился ей в губы жадным поцелуем. И перехватил поудобнее, насаживая на себя так глубоко, как мог. Он больше не чувствовал льющейся сверху воды, не чувствовал скользкой лохани под ногами и мокрой плитки за спиной. Осталась только Ива. И мерное, словно биение сердца, движение.

Удивительно, но после соития ванная комната уже не производила того впечатления, что поначалу. Ну, плитка цветная. Ну, лохань снежно-белая. И что? Мало ли чудес в колдовском мире. Ни о чем не думая, Торвальд, поворачивался, подставляя то спину, то бока, то грудь. Ива, усердно сопя, драла распаренную кожу мочалкой, отчего было и сладко, и щекотно, и немного больно. А