Серый генерал - Аллен Герэн

сказал, пристрастие или даже мания секретности. О стремлении Гелена окружить себя таинственностью и удовольствии, которое он испытывает от этого, уже рассказывалось нами в начале книги. Ну а как же обстоит дело в масштабе всей организации? Прежде всего существует правило доводить секретность до крайней степени. Иоахим Йостен пишет: «Изолированность — основное правило всей тайной деятельности — доведена до крайности. «Представительства» и «филиалы», даже если они расположены на расстоянии нескольких сотен метров, не знают о существовании друг друга. Так, например, в Западном Берлине существует несколько фирм Гелена. Один из «филиалов» может находиться в ведении «генерального представительства» Ганновера, в то время как «представительство» одного из районов города контролирует свой сектор, находясь в Шлезвиге или еще где-нибудь. Тот же принцип изолированности распространяется и на людей. Некоторые, работая в одном и том же «филиале», могут не знать друг друга. Каждый агент имеет дело со своим начальником и не больше чем с одним-двумя другими агентами…» Можно с уверенностью утверждать, что насаждению мании секретности содействовали и особые обстоятельства, при которых «геленовская организация» сумела выжить после разгрома Германии. Само положение организации в тот период, когда ее считали самостоятельной и в то же время «филиалом» американской секретной службы, придавало ей двойственный характер, и это всячески поддерживалось впоследствии. Случай с Георгом Грибелем, который, будучи завербован в 1949 году, лишь в 1953 году узнал, что служба, в которой он сотрудничал, была ведомством «серого генерала», — далеко не единичный. На протяжении весьма длительного времени Гелен и руководящие сотрудники Пуллаха прилагали много усилий к тому, чтобы как можно больше агентов считали, что они работают на «американские службы», причем так продолжалось и тогда, когда ФРС была признана официальным органом разведки ФРГ. Этот пример ясно показывает различие между отдаваемыми, а вернее, вменяемыми в обязанность директивами хранить тайну и инструкциями, существующими в большинстве разведывательных служб других стран. Впрочем, «серый генерал» сам признал это.

«Могут ли ваши сотрудники говорить, что они работают в ФРС?» — спросил Гелена с напускной наивностью Волюнтас.

«Нет, — ответил Гелен, — они не должны этого говорить никогда». И добавил: «С этой точки зрения у них должна быть двойная жизнь…»[220]

Последствия такой «двойной жизни» очень хорошо показал Генрих Ритцель. «Гелен, — пишет он, — возлагает на своих сотрудников тяжкое бремя как в психологическом, так и в физическом плане. Сотрудники ФРС должны уметь молчать. Даже работая у себя в стране, они должны уметь маскироваться и никогда ни в чем не обнаруживать свою принадлежность к ведомству. Они живут непременно вдали от людей своего круга и держатся крайне отчужденно. Служба захватывает даже их личную жизнь, семью. Тот, кто отдал душу разведке, уже не принадлежит себе. Он не может поехать, куда ему вздумается, должен быть всегда начеку и как человек, супруг и отец вечно должен идти на жертвы…»[221]

Впрочем, закон о сохранении тайны Рейнгард Гелен вменяет в обязанность не только людям, непосредственно зависящим от него. С согласия и с помощью американских властей и боннского федерального правительства он добился того, что этот закон действовал и в отношении его самого на протяжении весьма длительного времени во всей Западной Германии причем в известной степени действует и сейчас. Ни в одной из своих книг Аллен Даллес не упоминает имени Гелена. Не упоминает о нем в своих мемуарах и Конрад Аденауэр. Напрасно вы будете искать его имя в двадцати четырех томах официального стенографического отчета о Нюрнбергском процессе. Вышли в свет десятки работ о второй мировой войне, о холодной войне, о шпионаже, в которых следовало хотя бы упомянуть имя Гелена, но оно в них не фигурирует. А что сказать в отношении книг, целиком посвященных Гелену? На Западе таких книг не было. И я долго буду помнить об удивлении, порой с оттенком ужаса, порой сочувствия, а порой любопытства, тех, кому я рассказывал о своем намерении написать эту книгу. «Что он, сумасшедший, простак или его уже успели „обработать“?» — спрашивали себя эти люди. Да просто любознательный, но это им в голову не приходило… Надо сказать — и читатель поймет это, — «серый генерал» принял известные меры предосторожности против своих биографов.

Однако обратимся лучше к двум приведенным нами выше сообщениям Стефана Липпольца и Отто Фрейтага на пресс-конференциях, состоявшихся в октябре 1961 года в Демократическом Берлине.

Перед тем как сбежать в Норвегию, как он рассказывал ранее, Липпольц хотел… Впрочем, послушаем его самого: «Я написал письмо в редакцию газеты «Ди вельт» с просьбой опубликовать все материалы о преступной деятельности эмигрантских организаций в Мюнхене, которые я послал в эту редакцию. Само собой разумеется, в этих материалах я обошел молчанием все, что мне было известно о связях этих организаций со службой Гелена, ибо прекрасно понимал, что, если бы я рассказал о них, газета «Ди вельт» все равно бы ничего не опубликовала…»

Что касается Фрейтага, то эта часть его показаний идет вслед за его рассказом, который мы изложили раньше, о смерти Людвига Альберта и Цинникера и о тех «двадцати», которые подверглись слежке, а потом были убиты и т. д.

Итак, вот что сообщает Фрейтаг: «Писатель, имени которого я по-прежнему не могу назвать, хотел продать документы, которые он мне показывал, иллюстрированному еженедельнику «Штерн». Главный редактор журнала Генри Наннен и один из сотрудников редакции Аренде приходили к нему и видели это досье. Затем они провели несколько проверок, в результате которых им удалось найти следы девяти исчезнувших из тех «двадцати». Тогда «Штерн» предложил писателю 50 тысяч марок за досье. Однако позднее Наннен изменил свое решение, заявив, что опубликование этих материалов нецелесообразно по политическим соображениям, а также вследствие того, что они затрагивают интересы ФРС[222]. Тогда писатель решил опубликовать эти материалы в книге, автором которой будет он сам. Вскоре после этого он попросил меня встретиться с ним поздно ночью на уединенной улице, близ церкви Фрауенкирхе. Наше свидание было очень кратким. Писатель сказал мне: «Надеюсь, ты понял то, что прочитал у меня дома. Мне не хотелось бы узнать из газет о твоей внезапной смерти от несчастного случая. Я тоже в какой-то степени прижат к стенке. В Пуллахе стало известно о готовящейся книге. Они дали мне понять, что мне следовало бы иначе отнестись к тому, что ты читал…» Сказав это, он не стал отвечать ни на один из моих вопросов…» Надо ли добавлять,