Богиня-Мать и другие мифологические архетипы - Александра Леонидовна Баркова

лишены, если так рассуждаете. А он – устал, хрипит, с усилием восползая на очередной виток пути. Только отдохнуть не имеет права, чем и отличается механика железная от человека.

Венца творения.

Впрочем, венцы творения, набившиеся в автобус, сейчас ощущали себя скореесвинцами – столь крутой подъем заставлял их отчетливо почувствовать и тяжесть в желудке, и гудение головы… словом, подъем был именно что крут для них – в самом молодежном смысле этого слова.

А горы придвигались.

И мнилось – то суровые исполины, сдвинув брови, смотрят на них – сегодняшних малолеток. Измельчал прежде гордый народ, забрался в четвероногое железо, чтобы подняться в горы… да и что с них взять, с потомков.

Самоуверенные потомки гордостью прославленных отцов… хотя, скорее, дедов. Или прадедов. Или прапра… Или…

Не важно.

Горы обступали дорогу – так жители селения обступают пришлеца, требуя ответа, кто он и зачем явился сюда. Горы хмурились, глядя на чужака (чужаков?) с равнин. Горы…

…они обретали лица.

Каждое – в десятки, сотни раз больше человеческого, грозное, мрачное, суровое. Но главное – живое. Вот брови, глаза, нос, усы… и будь ты хоть самым дальним чужаком, ты невольно вспомнишь сказания о героях, за гордыню свою обращенных в камень. Героях – живых, хоть и окаменевших. Живых не в легендах – сегодня.

Не важно, что ни в одной умной книге о кавказской мифологии не написано об этом.

Они – народ героев – просто не могут умереть.

Достаточно лишь увидеть горы.

* * *

Встать на краю пропасти. Взглянуть вниз, на реку, катящую валуны, будто гальку.

Осмелиться встать у обрыва, уходящего на десятки метров вниз.

Страшно?

А взглянуть в душу героя – не страшнее ли? Что за страсти клокочут там – в сердце того, чье тело из камня, но душа ранима, как у дитяти?

Взгляд в бездну: Сосруко

Как только меня не называют! Безродный – это еще самое мягкое.

Они хвалятся родами – видно, недостает своих заслуг для похвальбы. Одолеть одного, двух врагов – для них подвиг. Трех – бахвальство до старости.

Я мог бы одолеть вас всех. Мало? Мне – мало. Я ищу противника по себе. Не вас.

У меня нет отца. Позор? Для вас – да. Но не для меня.

Я – это я сам. Не мои предки.

У меня и матери нет. А та, что взрастила многих из вас, – мне не мать. Даром что она зовет меня сыном.

Для вас броня – деяния рода. Для меня – только мои поступки.

Вы не возьмете меня в поход – я ведь безродный. Я и не поеду с вами.

* * *

Он и не поехал. Он отправился один, сам по себе. Я читала об этом. Академическое издание нартского эпоса… интересно только для научных сотрудников.

И еще – для самих нартов. Для тех самых, о ком в предисловии пишется как о мифическом племени кавказских богатырей.

Мифическом… да, понимаю. Проще всего объявить подвиг – мифом, народ-исполин – плодом фантазии или эпической гиперболой.

Вы не верите реальность нартов? Понимаю. Я тоже – неверю.

Ибо верят в то, чему не видят подтверждений.

Я – вижу.

И просто знаю: достаточно, чтобы старый, раздолбанный автобус (или новенький автомобиль, кому что ближе) восполз в ущелье – и одного взгляда по сторонам будет достаточно, чтобы тот, кто хоть когда-то слышал нартские сказания, – вспомнил их.

А тот, кто не слышал, – вспомнил тоже.

Тропа сказаний

Они скакали смеясь. Могучие и дерзкие, гордые, как горы, и крепкие, как кручи, гневные, как обвал, и сильные, как сталь. Ослепительно сверкало солнце на ледниках – но ярче блестело серебро на оправе оружия.

Только набежало на солнце облако, другое… И хочется сравнить лохматые облака с белоснежными папахами нартов, череду облаков, что уже заволокла горизонт, – с крыльями распростершейся белой бурки: дескать, широка она как гряда туч, закрывшая солнце, и бела как снег…

Снег?!

Откуда вдруг налетел он? Ведь с утра день был теплым и ничто не предвещало ни ледяного ветра, ни белых хлопьев, поваливших вдруг, чтобы накрыть землю словно еще одной буркой, белизна которой достойна воспевания…

…да погодите вы! Не до поэзии сейчас.

Холодно.

Так холодно, как не бывает и зимой. Будто вся ярость зимних ветров собралась в одном порыве, будто вся злость пронизывающего холода змеями вползает под одежду. И не согреешься скачкой, потому что не могут идти кони.

И если что-нибудь сейчас и сравнивать с бурками-папахами, то только черноту гнева того, кто наслал мороз на войско нартов.

Взгляд в бездну: Сосруко

Я сам не знаю, как у меня это получается. Мать меня этому не учила, даром что лучше всех разбирается в магии.

Наставник – тем более: его стихия – огонь.

А я – я просто сержусь. И всё вокруг замерзает.

Всё… и все.

Вот и нарты сейчас – сгрудились и пытаются разжечь огонь. Глупцы! Неужели им не понять: им не высечь и малой искры. Потому что от моего мороза коченеет всё.

Им нравилось смеяться надо мной. Обзывать меня безотцовщиной. Они гнали меня прочь.

Ну как, храбрые герои, достанет ли у вас сил сейчас хотя бы поднять руку, чтобы отмахнуться от меня? Хотя бы пошевелить языком, чтобы повторить ваше «убирайся»?

Я не спешу догнать вас. Я еду шагом. И вообще – мой путь по чистой случайности совпал с вашим.

Тропа сказаний

«Окоченеть» и «околеть» – похожие слова. От одного до другого близко. Слишком близко.

Когда Сосруко подъехал к нартам, те едва могли пошевелиться.

Сын Камня объехал вокруг замерзающих.

Усмехнулся. И от его усмешки снег пошел сильнее.

Уже не с буркой, уже с саваном впору сравнивать этот белоснежный ковер.

– Недалеко же вы уехали, храбрые нарты! Не спешил мой Тхожей – и всё же без труда догнали мы вас. Вы, я вижу, решили устроить привал? Что ж, можно и отдохнуть. Только недолго, а? Ведь слава не ждет.

Взгляд ввысь: бог-кузнец Тлепш

Что сделало тебя таким жестоким, мой мальчик?

Разве мало досталось тебе любви, пока ты был ребенком? Разве не ласкала тебя Сатанай? Разве не заботился о тебе я?

Или мы оба слишком пеклись о том, чтобы закалить тебя – твое тело, твой дух. Тебя научили воинскому искусству, смелости, дерзости… но не смогли научить доброте.

Плохо учили? Или бесполезно учить волка заботе об овцах?

Еще ребенком ты шутил злые шутки. И когда я, придя