Богиня-Мать и другие мифологические архетипы - Александра Леонидовна Баркова

вслепую, не дожидаясь, пока у него появится голова. Да он еще и не решил, сколько их будет, голов – одна? три? семь? Вот уж ужаснется его ужин!

Ужин, однако, не только не ужасался, но и не ловился. Тхожей ловко уворачивался от пальцев слепого иныжа, Сосруко намертво сжал бока коня, слившись со своим скакуном. Горящей головни нарт не выпускал – если его рука и разожмется, то только у мертвого.

Иныж понял, что без головы ему никак не поймать наглеца. Никаких семи – некогда. На уже отчетливо оформившихся плечах великана вспухли два горба – видно, иныж решил последовать народной мудрости, что одна голова хорошо, а две – лучше.

Но в последний момент он передумал и ограничился одной. Другая так и осталась горбом на плечах.

Взгляд в бездну: иныж

Хиляк. Чё тут есть? Даж с конем.

Поймать и позабавиться.

Потом проглотить.

И пойти искать еду-у-у… много еды!

Пару отар баранов. Или толпу таких хиляков.

Цап!

Забавно дергается эта мелочь.

Разжать ладонь. А то не играть не получится.

Тропа сказаний

– Ыыыграть! – проревел иныж.

Сосруко слегка приободрился и загарцевал у него ладони.

– Ты хочешь поиграть в нартские игры? – прищурился он.

– Ы! Ы-игры!

– Давай! У нартов есть такая игра: один разевает рот, другие стреляют ему в рот из луков, а он перегрызает древки стрел.

– Ы-ых! – одобрительно вздохнул великан, что означало согласие.

Он раскрыл свою пасть.

Сосруко схватил лук, пустил стрелу, другую, третью… стрелы мелькали в воздухе, словно от лука нарта до пасти великана протянулась нить, они вонзались в небо, в язык чудовища, а потом…

…а потом опустел колчан.

Иныж зашевелил челюстями, выплюнул древки стрел. Икнул. Облизнулся.

Сосруко побледнел.

– Ыы? – требовательно спросил иныж.

– А еще такая игра есть у нартов: они накаляют меч-маису, а один из них глотает ее.

– Ыгы! – одобрительно кивнуло головой чудище.

Сосруко обнажил клинок, сделанный для него Тлепшем. Так поступать с отцовским подарком было нельзя – но иного способа уничтожить великана нарт не видел. А ради победы хороши все средства.

Раскалил меч, метнул его в пасть иныжу.

Тот дернулся, когда смертоносная сталь вонзилась в него. Сосруко привстал в стременах: получилось?

Но нет, иныж с усилием заглотил оружие, снова икнул и требовательно изрек свое «Ыы!».

Дескать, хочу играть еще.

* * *

Закат… Наверное, из западных номеров нашей турбазы его хорошо видно.

А у нас окна выходят на восток. У нас – синева. Серо-синие ледники скал. И роскошный ледопад прямо напротив балкона. То есть роскошный он – если с балкона смотреть. А если познакомиться с этой полусотней метров почти отвесного льда и снега поближе – то он будет не роскошным, а кошмарным.

Узкий месяц поднимается над горами. Тишина, покой. Вековечный. И не хватит слов, чтобы описать это чувство – кода отступают все страсти, когда все заботы кажутся мелочными, и можно смотреть на горы глаза в глаза, и они старше тебя, но в них нет надменности, и вы можете общаться, ты – с почтением к великим, они – с уважением к младшим…

И этот безмолвный разговор длится и длится, пока… пока тебя не прогонит с балкона самый непоэтичный холод. Да-а, это внизу все цветет, а здесь, ввиду ледников, – здесь надо кутаться почти по-зимнему.

Воздух морозен, как ярость Сосруко.

Взгляд в бездну: Сосруко

Гнев. Ненависть. Злость хлещет, как кровь из свежей раны.

Уничтожить эту тварь. Стереть в порошок. Раздавить. Разорвать в клочья. И не важно, что иныж в десятки раз больше меня!

Мне наплевать, что победа невозможна. Я просто победю… побежу… одолею его!

Ничего не вижу… темно. И больно. Иглы из сердца – оно ощетинилось, словно ёж – и иглы разрывают мое тело, чтобы сильнее любых стрел вонзиться в иныжа!

Тропа сказаний

Сосруко пришел в себя от того, что Тхожей поскользнулся. На льду… то есть по-прежнему на ладони великана.

Сын Камня непонимающе воззрился на врага, удивительно блестящего в отсветах костра.

Иныж с ног до головы был покрыт толстым слоем льда. Исполинская ледяная статуя, неподвижная не только от замерзшей воды, но и от удивления.

Сосруко не стал ждать, пока иныж поймет, что лед не так и толст. Нарт натянул поводья, умница-Тхожей отлично понял его – и перемахнул на ближайшую гору. Сосруко принялся ломать деревья – ветви, едва ли не стволы – и кидать, кидать, кидать их на великана.

И сильнее тетивы на луке напрягал Сын Камня свою ненависть. Острее стрел била она по иныжу. Глыбами льда застывала она.

Вмораживая его в лед, для прочности укрепленный ветками, стволами и прочей «соломой».

Взгляд в бездну: иныж

Холодно. И тяжело. Не пошевелиться.

Ноги не слушаются. И руки. Одна голова еще может… эт-та, как его… думать.

Этот кривоногий коротышка хочет меня – убить?

Не, убить он не сможет: я проглотил его меч.

А подарю-ка я ему свой.

…вот и не будет коротышки. И лед быстрее растает!

Тропа сказаний

– Ууу… – взревел иныж. – Убить!

– Ты хочешь меня убить? – усмехнулся Сосруко. – Не выйдет.

– Меня… убить, – отозвался великан.

– Ты хочешь, чтобы убил тебя? – нахмурился нарт.

– Ыы… маиса… моя… в пещере…

– Ты хочешь, чтобы я убил тебя твоим мечом?

– Ыыы…

Черный зев пещеры был виден издалека. Сосруко послал Тхожея вверх по склону.

Взгляд вдаль: Тхожей

Доверять врагу? Ты же этого не сделаешь, мой Сосруко. Временами ты неразумен, но ведь ты не настолько, хе, уздец.

Близость смерти заставила даже иныжа вспомнить о хитрости. Правда, его уловки разгадываются так же просто, как легко найти след на свежем снегу.

Тогда почему ты его слушаешься? Хочешь завладеть его маисой? Пожалуй, ты прав. Это должно быть хорошее оружие.

На этот раз я за тебя не тревожусь: сын Тлепша справится с оружием иныжа.

Если что, ты же его маису в бараний рог скрутишь, а? В самом буквальном смысле.

…а потом вывернешь обратно: потому что зачем тебе витая маиса? В ножны не влезет и вообще неудобная.

Тропа сказаний

Сосруко вошел в пещеру. Но не темнота ждала его там, сыростью и холодом копясь по углам. Навстречу нарту полыхнул ослепительный свет и жаркое пламя.

Маиса иныжа была несравнимо опаснее своего хозяина.

…но только не для Сосруко.

Сын Камня, выросший в кузне Тлепша, не боялся ни жара, ни яркого пламени.