Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

об истине спасения, это свидетельство не есть производное человеческой психики, не эманация нашего религиозного сознания, но голос Самого Христа, звучащий в пространстве нашего существа, Его присутствие, манифестирующее себя через феномен веры в поле нашего сознания.

Так как дух наш облечён во Христа – не метафорически, не символически, но реально, субстанциально, онтологически, как тело облекается в одежду, как дом наполняется светом, как сосуд наполняется водой, – то наша вера и есть Сам Христос, не в том смысле, что мы становимся ещё одним воплощением Логоса, ещё одним Мессией, призванным искупить мир, но в том смысле, что Христос становится для нас всем, чем Он провозгласил Себя в евангельских откровениях, всем, что Он обещал быть для уверовавших в Него, всем, чем Он является по Своей природе и что Он сообщает нам по благодати.

Он есть для меня всё – жених мой возлюбленный и одежда моя брачная, манна небесная и хлеб насущный души моей, вода живая и источник неиссякаемый, свет души моей и заря незаходящая, дверь отверстая и путь проторённый, истина непреложная и жизнь нетленная, пастырь добрый и агнец закланный, воскресение моё и жизнь моя вечная, виноградная лоза и корень её животворящий, мудрость сокровенная и премудрость явленная, праведность моя совершенная и освящение моё завершённое, искупление полное и оправдание окончательное, сила моя в немощи и крепость в изнеможении, мир мой невечерний и радость моя несказанная и совершенная, святость моя не достигаемая подвигами но дарованная благодатью, надежда славы пребывающая внутри, любовь излитая в сердце Духом Святым, жизнь моя с избытком изобильная и переливающаяся через край, Господь мой и Бог мой, Создатель нового творения и Искупитель падшего, Брат первородный не стыдящийся называть меня братом и Отец грядущего века, альфа начала и омега конца, краеугольный камень основания и венец здания, глава Тела живого и полнота наполняющего всё во всём – так что Он оказывается не частью моего бытия, не одним из многих сокровищ души, не самым драгоценным среди прочих достояний духа, но самой субстанцией жизни моей, самим воздухом, которым дышит дух мой, самой почвой плодородной, на которой растёт и крепнет вера моя, самим небом необъятным, под которым расстилается вся панорама христианского существования, гораздо больше, бесконечно больше, несоизмеримо больше того призрачного "я", которое определяется паспортом и профессией, социальным статусом начальника отдела или актёра драматического театра и психологическими характеристиками эллина или иудея, мужчины или женщины, всеми этими эфемерными конструкциями падшего мира, обречёнными рассыпаться в прах при последней трубе, как рассыпается утренний туман, когда солнце восходит над горами и заливает долины своим нестерпимым сиянием, уничтожающим всякую тень и обнажающим подлинную реальность вечности.

Получается – и здесь мы приходим к формулировке столь дерзновенной, что традиционное благочестие содрогнётся от ужаса, а религиозная ортодоксия ринется анафематствовать, – что Он гораздо больше того, что я есмь сам в себе, в своей изолированной, автономной, отдельной от Него идентичности. Если попытаться определить меня без Христа, останется лишь биологическая машина, набор генетических кодов, пучок нейронных связей, сгусток социальных ролей, призрак временной идентичности, обречённый на исчезновение. Но моя подлинная идентичность – не эта эфемерная конструкция падшего мира, но моя вера, а моя вера есть Христос, живущий во мне, так что "уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал. 2:20).

Но говорим это не о нашем эго, не о нашей душевной личности, не о том "я", которое определяется паспортом, социальным статусом, профессиональной идентичностью, психологическими характеристиками. Говорим это о нашей вере, о том, чем мы являемся в глубочайшей сердцевине нашего существа, в той точке, где наш дух соединён с Господом в одно. Там, в этой мистической глубине, где кончаются все концепции и начинается чистая реальность союза, – там я и Христос – одно, не в смысле тождества личностей, но в смысле совершенного единства жизни, цели, природы.

Все страдания в жизни христианина направлены Божественным Провидением лишь к одному – к увеличению или очищению веры. Не к исправлению характера, хотя и это может происходить как побочный эффект. Не к научению послушанию через опыт боли, хотя Писание и говорит об этом применительно ко Христу (Евр. 5:8). Не к наказанию за грехи, ибо наказание уже понесено на кресте. Но к росту веры – через испытание, через огонь, через горнило скорбей, которые "производят стойкость, стойкость испытанный характер, испытанный характер уверенность" (Рим. 5:3-4) (синодальный перевод категорически неверный ὑπομονὴν δὲ ἡ ὑπομονὴ δοκιμήν ἡ δὲ δοκιμὴ ἐλπίδα), а уверенность эта есть не что иное, как вера, прошедшая через испытание и ставшая непоколебимой.

Пётр пишет: "Дабы испытанная вера ваша оказалась драгоценнее гибнущего, хотя и огнем испытываемого золота" (1 Пет. 1:7). Здесь открывается алхимия Божественной педагогики: страдания суть тигель, в котором вера очищается от примесей душевных надежд, религиозных иллюзий, плотских упований. В огне скорби сгорает всё, что не есть подлинная вера – все наши попытки основать уверенность на чувствах, переживаниях, достижениях, состояниях. Остаётся лишь чистое золото свидетельства духа, которое не зависит от обстоятельств, не колеблется от бурь, не тускнеет от времени.

И когда пространство веры в нашей душе займёт критическую массу, когда она вырастет настолько, что станет ощутимо осязаемой, когда она заполнит собой такую часть нашего сознания, что мы более не сможем игнорировать её присутствие или принимать её за одно из многих психологических состояний, – тогда мы и поймём экзистенциально, всем своим существом, не как богословскую теорию, но как живой опыт: я есмь моя вера. Не душевное состояние, колеблющееся от уныния к экзальтации, от сухости к умилению. Не эллин с его философией и иудей с его законом. Не мужчина или женщина, ибо во Христе "нет мужеского пола, ни женского" (Гал. 3:28). Не начальник отдела маркетинга в транснациональной корпорации. Не профессор кафедры систематического богословия. Не актёр драматического театра, играющий на сцене жизни роли, написанные сценарием социальных ожиданий. Не мать троих детей, хотя это и прекрасное призвание. Не православный, католик или протестант, ибо эти ярлыки принадлежат к области внешних религиозных идентификаций. Но я есмь моя вера – и это всё, что имеет окончательное значение, всё, что переживёт смерть, всё, что войдёт в вечность.

Это ощущение может прийти как область света – но не видимого физическими очами, не имеющего цвета, яркости, формы, которые можно было бы описать в терминах оптики. Это не фаворский свет, созерцаемый в области пупка исихастами, доведшими себя до изменённых состояний сознания дыхательными упражнениями. Это не галлюцинация, производимая перегруженным мозгом. Это просто свет идеи