Измена на Первом Курсе - Мира Лаверн

никто не достал телефон.

Никто не сказал:

— Вот она.

Это казалось почти свободой.

Домой я всё-таки съездила.

Не с Никитой.

Не двадцать восьмого декабря.

Тридцать первого утром, после того как мастер-файл фильма официально приняли в конкурс.

Билет купила на верхнюю полку.

Одна.

Мама встретила меня на вокзале раньше прибытия поезда и плакала ещё до того, как я успела выйти из вагона.

Папа не убил Никиту.

Хотя несколько раз уточнял его расписание и говорил, что просто хочет «поговорить по-мужски».

Я не дала номер комнаты.

Не потому, что защищала Никиту.

Потому что окончательно устала от людей, пытающихся решать конфликт за меня.

Мы провели дома девять дней.

Мама готовила слишком много еды.

Папа отвозил меня даже в магазин через две улицы.

Школьные знакомые действительно писали.

«Ты как?»

«Увидела видео, это ужас».

«Никогда не любила Никиту».

Последнее было ложью. Все его любили.

Я отвечала одной фразой:

«Спасибо, со мной всё нормально».

Иногда не отвечала.

Никита не писал.

По крайней мере, первые пять дней.

На шестой прислал:

«С Новым годом».

Я не ответила.

На Рождество:

«Надеюсь, ты дома и с тобой всё хорошо».

Не ответила.

Потом сообщения прекратились.

Я не знала, уехал ли он к родителям.

Не спрашивала.

Мама сказала, что его мать звонила.

Я попросила не рассказывать.

Она кивнула.

И рассказала папе.

Папа сообщил мне за ужином:

— Они ничего не знали.

— Я просила.

— Я не звоню. Твоя мать сказала.

Мама возмутилась:

— Потому что они переживают.

— Я тоже переживаю, — ответила я. — Но не вмешиваюсь в их семью.

После этого дома несколько часов было тихо.

Потом мама пришла в комнату.

Села рядом.

— Мы учимся.

— Чему?

— Не спасать тебя против твоей воли.

— И как?

— Ужасно.

Я засмеялась.

Она тоже.

Дом не отменил Петербург.

Но напомнил: моя жизнь существовала до Никиты.

Комната.

Книги.

Стол с царапиной от циркуля.

Фотографии, где его не было.

Мои родители.

Мои школьные тексты.

Я не приехала в Петербург из пустоты.

И возвращаться тоже было куда.

Когда девятого января я снова села в поезд, папа спросил:

— Уверена?

— Да.

— Не из гордости?

— Нет.

— Из-за фильма?

— В том числе.

Он кивнул.

Не сказал, что фильм можно бросить.

Впервые.

Мама сунула мне контейнеры с едой на неделю.

Папа — новый пауэрбанк.

Я поднялась на верхнюю полку и поехала обратно.

Одна.

Это уже не пугало.

До премьеры оставалось две недели.

Медиаклуб жил фестивалем.

В коридорах стояли рулоны баннеров, коробки с проводами и складные стойки. Арсений ругался на проектор. Лида исправляла звук у фильма старшекурсников, потому что они записали половину диалогов возле стройки и надеялись, что шум исчезнет сам.

Марк появлялся редко.

Но когда появлялся, мы разговаривали только о фестивале.

Правило больше не действовало.

Просто никто не начинал.

После завершения монтажа мы почти не переписывались.

Он отправил:

«Мастер принят».

Я ответила:

«Видела. Спасибо».

На следующий день:

«Региональная студенческая площадка запросила программу фестиваля. Возможен дополнительный показ, пока без решения».

Я:

«Хорошо».

Потом:

«Нужна твоя короткая биография для каталога».

Я отправила четыре строки.

Марк вернул:

«Слишком скромно».

Я написала:

«Это биография первокурсницы. Мне нечем хвастаться».

Он ответил:

«Автор сценария фильма, прошедшего комиссию и вошедшего в конкурс, — уже есть чем».

Я оставила фразу.

Но ничего личного.

Ни намёка на тот вечер в монтажной.

На почти сделанный шаг.

На его слова:

«Если что-то изменится, ты скажешь».

Он тогда не говорил именно так.

Только не торопил.

И всё равно между нами осталось ожидание.

Не обещание.

Возможность.

Я старалась не трогать.

Если открыть слишком рано, опять не пойму, что выбираю.

Его.

Или человека, который оказался рядом после предательства.

Фильм.

Или чувство безопасности.

Благодарность.

Или настоящую симпатию.

Яна говорила:

— Можно просто сходить на свидание и не выдавать свидетельство о браке.

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема?

— Ни в чём.

— Ты уже неделю гладишь одну рубашку для премьеры.

— Она мнётся.

— Она висит на вешалке.

— И всё равно.

Яна лежала на кровати и читала.

Катина комната за стеной теперь пустовала.

Она действительно переехала после каникул.

Новая соседка ещё не заселилась.

Из комнаты иногда доносились звуки ремонта: комендантская служба меняла замок и красила стену возле батареи.

Я не знала, где живёт Катя.

Мы здоровались в университете.

Один раз столкнулись возле столовой.

Она спросила:

— Премьера будет открытой?

— Да.

— Можно прийти?

Вопрос удивил.

— Фестиваль для студентов.

— Я спрашиваю не по правилам.

Я подумала.

— Приходи, если хочешь увидеть фильм.

— Ты не против?

— Нет.

— Спасибо.

Мы разошлись.

Это не дружба.

Но и не война.

С Лерой было примерно так же.

Она передала все документы студсовету и вышла из компании Никиты.

По крайней мере, так сказала Настя.

Я не проверяла.

Гоше вынесли дисциплинарное предупреждение за передачу записи и нарушение правил университетского паблика. Администраторов заставили удалить копии и опубликовать пояснение, что видео было обрезано и выложено без согласия участников.

Никите отдельного наказания за видео не дали.

Студсовет указал, что он видел запись и не возражал, но доказательств прямой передачи или команды опубликовать недостаточно.

Раньше я бы разозлилась.

Теперь только сохранила решение.

Не для будущей войны.

Потому что научилась хранить документы.

На случай, если прошлое снова попытаются переписать.

В день фестиваля я проснулась в пять утра.

Будильник стоял на семь.

Я лежала и смотрела на потолок.

За окном было темно.

Яна спала.

На стуле висело платье.

Не та рубашка, которую я гладила неделю.

Вчера мама по видеосвязи увидела её и сказала:

— Ты идёшь защищать диплом или на премьеру?

Я купила платье.

Простое.

Тёмно-синее.

Длина ниже колена.

Без блёсток.

Яна одобрила.

— Достаточно красиво, чтобы люди поняли, что ты старалась. Недостаточно, чтобы решили, что у тебя свадьба с режиссёром.

— Почему обязательно с режиссёром?

— Потому что оператор занят камерой.

Я бросила в неё подушкой.

Утром шутка уже не казалась смешной.

Я встала.

Приняла душ.

Высушила волосы.

Долго красилась.

Не ради Никиты.

Не ради Марка.

Не ради фотографий.

Хотя фестивальный фотограф точно будет.

Я хотела хорошо выглядеть в день, когда впервые покажут мой фильм.

Этого было достаточно.

Яна проснулась, когда я наносила тушь второй раз.

— Ты ослепнешь.

— Первый слой плохо лёг.

— Он лежит как тушь.

— Спи.

— Уже всё.

Она села.

— Волнуешься?

— Нет.

— Поэтому встала за два часа?

— Хотела спокойно собраться.

— Конечно.

Телефон лежал на столе.

Сообщения команды.

Арсений:

«Проектор снова ненавидит нас».

Лида:

«Звук проверен».

Марк:

«Фильм в программе шестой. Обсуждение сразу после блока. Приезжай к 12:30, не раньше».

Фестиваль