Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

пусты, стекла разбиты. Что именно в грабежах лежит на совести матросов, установить, кажется, невозможно. Впрочем, личные покои, мебель, утварь, уцелевшие безделушки и предметы искусства императора и императрицы столь мещански безвкусны и пошлы, что не чувствуешь большого негодования по отношению к мародерам; одно лишь изумление, что бедные, запуганные, лишенные воображения существа, предпочитавшие подобный хлам, могли вести свое никчемное существование в драгоценной раковине дворца среди лакеев и расчетливых льстецов и при этом влиять на ход мировой истории. Из этой среды произошла мировая война – или, по крайней мере, та доля вины, что падает на кайзера: это китчевый, мелочный, призрачный мир, обманывавший и себя, и других насквозь фальшивыми ценностями, породил его суждения, планы, комбинации и решения. Больной вкус, патологическое возбуждение, направлявшие слишком хорошо смазанный государственный механизм! И теперь эта никчемная душа рассыпана здесь кучей бессмысленного хлама. Я не чувствую жалости, лишь, когда задумываюсь, возникает ужас и чувство соучастия в том, что этот мир не был разрушен давным-давно, а, напротив, продолжает выживать, лишь немного видоизменившись.

Внизу, в портале, через который я часто поднимался на придворные празднества, потряс вид павших матросов, выставленных там, – одни уже в открытых гробах, другие еще на носилках. Немногие родственники, простые люди, стояли вокруг и, чтобы опознать покойников, просили приподнимать крышки. В холодном воздухе витал приторный трупный запах. Трезвая, почти деловая манера родных соответствовала бессмысленности этих смертей. Никто не смог бы сказать, за что, собственно, были принесены в жертву эти молодые жизни или за что они принесли себя в жертву сами.

В министерстве ко мне зашел Студницкий, чтобы спросить, каково решение правительства о вооружении поляков в Литве. Я сообщил ему об отказе со стороны имперского правительства и добавил, что мы должны снять с себя всякую ответственность за последствия, которые могут возникнуть из-за безоружности поляков. В договорах, которые я вручил на подпись польскому правительству накануне отъезда, организация и вооружение польской самообороны были предусмотрены. Но вместо того чтобы подписать договоры, польское правительство разорвало отношения и тем самым само принесло в жертву соотечественников в Литве. Если теперь им придется пострадать от большевиков, в этом будет повинно исключительно польское правительство. Студницкий в сильном волнении вскочил и выбежал, не сказав ни слова, точно безумный. – Вечером прощальный обед нашего варшавского посольства в «Адлоне»: Равицкий, Майер, Шёлер, Штраль, Шёнберг, Риксиус.

Берлин. 29 декабря 1918. Воскресенье

Независимые народные депутаты вышли из правительства. Тем самым «независимые» оттеснены к «Спартаку» и вынуждены занять фронт против правых. Впрочем, Брайтшайд вчера полагал, что, выйдя из правительства, они будут раздавлены между «Спартаком» и социал-демократией, так как за ними нет масс. Однако «независимые», по существу, правы. Приказ о стрельбе 24-го был отдан и исполнен с безответственной легкомысленностью. Борьба между улицей и правительством становится опасной из-за перехода «независимых» из правительства на улицу. – Сегодня хоронят павших матросов; и одновременно все партии призывают к массовым демонстрациям. Логически должен произойти уличный бой, особенно в нынешней политической ситуации. – Похороны матросов оказались неожиданно грандиозными. Я наблюдал за ними из Люстгартена. Семь гробов стояли перед развороченным снарядами большим дворцовым порталом. До самого горизонта – необозримая толпа: в Люстгартене, у Шлоссфрайхайт, взобравшись на Национальный памятник, на Дворцовом мосту, между цейхгаузом и комендатурой, на рампе Оперы и вплоть до памятника Фридриху Великому. Всё это громадное пространство, неровно обрамленное строгими, пышными зданиями – быть может, самое величавое и прекрасное место в мире, – стало единым целым от этой необозримой, мощной, повсюду одинаково серо-черной пролетарской массы. Кто-то держал речь с дворцовой террасы. Затем процессия тронулась с музыкой. Впереди на семи императорских каретах, управляемых кучерами имперского манежа, семь совершенно одинаковых черно-серебристых гробов, каждый с венками из красных и белых цветов. Они медленно плыли в длинной веренице высоко над головами необъятной людской массы. За ними – венки и цветы, все красные или красные с белым, которые несли депутации, в таком изобилии, какого я еще не видывал; особенно роскошные красные розы, то был сдвинувшийся с места сад, да что там, висячие сады, которые на носилках, почти так же высоко, как гробы, пышно сияли белым и красным над серой толпой. Конца не было видно. Я пошел к Бранденбургским воротам. Туда как раз подошла с пением «Стражи на Рейне», размахивая черно-красно-золотыми знаменами, демонстрационная колонна демократической партии. Как и следовало ожидать, на углу Вильгельмштрассе она столкнулась с траурной процессией матросов. Поскольку Унтер-ден-Линден была забита людьми под завязку, свернуть было нельзя; предводитель сказал: «Умный уступает» – и повернул обратно к Бранденбургским воротам. Из-за этого шествие расстроилось, вмешались спартакисты, всё пришло в беспорядок, кричали: «Да здравствует Либкнехт», «Долой Либкнехта», но, как ни странно, никто не выкрикивал здравиц в честь кого-либо из демократической партии. Внезапно унтер-офицер, несший черно-красно-золотое знамя, скомандовал: «За мной! Улица для всех, мы не потерпим, чтобы нас задерживали; мы прорвемся» – и сделал попытку броситься вниз по Унтер-ден-Линден. Люди начали сходиться в драке. Казалось, вот-вот произойдет крупное столкновение. Но тут из толпы подняли какого-то господина, размахивавшего фетровой шляпой и произнесшего речь: демократы – партия порядка; они не должны нарушать порядок. Поэтому им следует теперь повернуть обратно. Всё это вылилось в мещанский гротеск, которому недоставало во главе процессии лишь одного – ночного сторожа. – Во время демонстраций в виде листовки была распространена прокламация нового правительства. Она провозглашает первой обязанностью правительства «гарантировать безопасность внутри государства»; в качестве практических задач – «подготовить выборы в Национальное собрание и мир и до тех пор поддерживать свободный порядок». К несчастью, в прокламации также содержится ссылка на Фоша, который «недвусмысленно» заявил: «С большевистским правительством мы не ведем переговоров». Это отсутствие достоинства трудно простить. Наконец, новое правительство приносит «клятву <…> неумолимо противостоять всякому, кто захочет сделать из революции народа террор меньшинства». Будем надеяться, что мысли и решения, стоящие за этой прокламацией, надежнее ее стиля. – Вечером объявлено, что в правительство в качестве новых народных уполномоченных вошли три социалиста-большевика: Носке, Лёбе-Бреслау и Виссель. Носке, говорят, энергичен и умен.

Берлин. 30 декабря 1918. Понедельник

Обедал у тайного советника фон Бергера: Беккер из Deutsche Tageszeitung, фрау Тегерт (подруга кронпринцессы), Вестернхагены, Георг Бернгард с супругой. «Немецко-национальный», реакционный круг; монархический, но не за Вильгельма II. Фрау Тегерт, разумеется, выступала за кронпринца. Но преобладало отвращение к нынешнему правительству и анархии. Беккер страстно возмутился моим замечанием, что правительство Эберта надо поддерживать; напротив, делать всё, чтобы его свергнуть. Что придет ему на смену, он не сказал. Бесплодная политика. – Отсутствие связи императора и императрицы с нашей эпохой Тегерт убедительно подтвердила, когда я описал впечатления от дворца. Она говорит: