Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

в Rote Fahne, Republik[299] и даже во Freiheit призывают народ встать на его защиту. После полудня должны состояться демонстрации в его поддержку. Правительство со своей стороны заявляет, что уже в полдень вводит в должность нового начальника полиции Эрнста. Я поехал в пять часов дня на Александерплац, чтобы посмотреть, как обстоят дела. В это время, во всяком случае, «Спартак» владел управлением полиции. Перед ним столпилась плотная толпа, все трамваи стояли, а с балкона говорил Либкнехт. Я слышал его впервые; говорит он как пастор, с елейным пафосом, медленно и прочувствованно, нараспев. Его не было видно, так как он говорил из затемненной комнаты, различались лишь те или иные слова, но его голос звучал над безмолвно внимавшей толпой до самого конца площади. В завершение все хором рявкнули «ура», замелькали красные знамена, взметнулись тысячи рук и шляп. Он был подобен незримому жрецу революции, таинственному, звучащему символу, на который взирали эти люди. Всё это наполовину походило на мессу, наполовину на масштабную молельню. Волна большевизма, идущая с Востока, сродни нашествию Магомета в IV веке. Фанатизм и оружие на службе неясной новой надежды, которой повсюду противостоят лишь обломки старого миросозерцания. Знамя пророка реет и над войсками Ленина. – Вечером в десять у полицейского управления спокойно; Эйхгорн всё еще у власти, площадь пуста. Группы спартакистов радовались меж собой поражению правительства. В самом деле, оно было бы решительным, если бы Эйхгорн остался. – На Потсдамской площади, в середине группы, встретил того самого молодого оратора-спартакиста, перед которым Рицлер на днях струсил у дворца. Он разглагольствовал, почти не встречая возражений. Я вступил с ним в спор, и тотчас же большинство собрания оказалось на моей стороне, в особенности все солдаты, поскольку выяснилось, что он никогда не бывал на фронте. Он кричал, что был арестован 2 августа на Унтер-ден-Линден за выступление против войны. Но я указал ему, что теперь он хочет гражданской войны дома и новой мировой войны вовне; собрание стало к нему откровенно враждебным. «Спартак» находит перед собой одну лишь трусость, поддерживаемую отсутствием организации.

Берлин. 6 января 1919. Понедельник

Сегодня утром не вышли Vorwärts, [Berliner] Tageblatt[300], Voss[ische Zeitung] и [Berliner] Localanzeiger[301]. «Спартак», как сообщает Freiheit, занял [издательства] Моссе, Шерля, Ульштайна, Vorwärts и Т[елеграфное] б[юро] B[ольфа]. Социал-демократы опубликовали воззвание: «Рабочие! Граждане! Солдаты! Товарищи! Наше терпение лопнуло. Мы не желаем больше позволять террор со стороны безумцев и преступников. Мы призываем вас в знак протеста против насилия банд „Спартака“ прекратить работу и немедленно под руководством ваших депутатов собраться перед зданием имперского правительства на Вильгельмштрассе, 77. Рабочие, граждане, товарищи, солдаты! Собирайтесь массами». «Спартак» и «независимые» опубликовали контрвоззвание: «Рабочие! Солдаты! Товарищи! (Итак, бюргеры исключаются.) Выходите с предприятий. Собирайтесь сегодня в 11 часов утра на Аллее Победы. <…> На борьбу за социализм. <…> Долой правительство Эберта – Шейдемана».

Так объявлена гражданская война. Правительство должно овладеть положением или погибнуть.

Вышел около одиннадцати.

В 11 часов на углу Аллеи Победы и Викторияштрассе две демонстрации проходят мимо друг друга, одна – на Аллею Победы, другая – на Вильгельмштрассе; обе состоят из неотличимых, совершенно одинаково одетых серых мещан и работниц, которые размахивают одинаковыми красными знаменами и маршируют строевым шагом одного пошиба. Только несут разные лозунги, насмехаются друг над другом на марше и сегодня, быть может, будут стрелять друг в друга. В это время «Спартак» на Аллее Победы еще довольно редок. Но когда я десять минут спустя оказываюсь у Бранденбургских ворот, он неисчислимыми серыми толпами движется вниз по Унтер-ден-Линден с востока. На Вильгельмштрассе пересекается с таким же мощным потоком правительственных социалистов; пока мирно. Перед «Адлоном» встречаю Майера и Штраля, потом Шварца, затем Рипенхаузена. Министерство, по-видимому, бастует вместе со всеми. Вильгельмштрассе черна от людских масс, все – сторонники правительства. Всё новые и новые маленькие и большие колонны вливаются в главную массу, которая скопилась перед Рейхсканцелярией. Я иду в Немецкое общество, где назначил встречу маленькому Гуттману из Цюриха. Для наблюдения мы устраиваемся на подоконнике кабинета. Позже с улицы присоединяется Бергер. Гуттман говорит, что на стороне спартакистов молодая интеллигенция и люди искусства, так как они отстаивают идею; пусть смутную, но всё же идею. С идеей интеллектуал всегда может вступить в спор. Поскольку «Спартак» борется за идею, а правительство и буржуазия противостоят ему без идеи, «Спартак» должен победить. Идея против отсутствия идеи всегда побеждает. Тем временем депутаты из правительственных социалистов выводят из рядов демонстрантов солдат и направляют их к Унтер-ден-Линден, вооружая. (Команда: «Все, кто служил, выходи: за оружием!») Против Унтер-ден-Линден выстраивается фронт. Там видно, как собралась необозримая толпа людей: «Спартак» и «независимые». Между двумя фронтами, перед английским посольством, возникает пустое пространство. С рампы дворца принца Августа Вильгельма правительственные социалисты держат речи, заставляют толпу кричать «Да здравствуют Эберт и Шейдеман», «Долой Либкнехта». Внезапно, вскоре после часа, большое смятение: «Либкнехт, Либкнехт! Либкнехт здесь». Вижу, как бежит хрупкий белокурый юноша, преследуемый толпой; его окружают, он получает первый удар кулаком, продолжается движение белокурой головы, задыхающееся, алое мальчишеское лицо среди кулаков и палок; повсюду кричат: «Молодой Либкнехт, сын Либкнехта!» Вот он спотыкается, исчезает под кипящей людской массой. У меня ясное впечатление: сейчас его убьют. Гуттман вцепляется в меня: «Помогите, помогите! Скажите людям, чтобы они не забивали его до смерти!» Внезапно он появляется вновь, окровавленный, с изуродованным лицом, распухший, поддерживаемый и укрываемый спартакистами, которые стремглав подоспели и вытащили его. Тем временем толпа зажала пролетку между рампой и стеной дворца. Пытаются вытащить седоков. Один из двоих, говорят, Либкнехт; старый буржуа в пролетке. Я вижу его довольно отчетливо, его очки, мягкую шляпу. Толпа раскачивает пролетку из стороны в сторону; кляча, тощая гнедая, шатается вправо, влево, словно пьяная. Внезапно и сюда подходит подмога. Это подоспели люди «Спартака», сбивают нападающих ударами кулаков, уводят с триумфом устало плетущуюся гнедую и старую пролетку. И вот «Спартак» уже наступает сомкнутым строем. Около половины второго мы в Немецком обществе оказываемся уже за спартакистским фронтом. Депутаты выдвигают вооруженных людей, которые выстраиваются против Рейхсканцелярии. «Женщины и дети – по домам!» – раздается тут и там. Пока ничего не происходит. Я пошел домой обедать, через Мауэрштрассе и Лейпцигерштрассе. Перед Вертхаймом выстроилась шеренга вооруженных штатских, ружья к ноге; неизвестно, правительственные ли, спартакистские ли. На Потсдамской площади – необъятные толпы народа; огромная правительственная колонна движется, большей частью бегом, чтобы поспеть, по направлению к Бель-Альянс-плац[302]. Непрерывно кричат. Весь Берлин – бурлящий ведьмовской котел, в котором клокочут и смешиваются силы и идеи. На самом деле, сегодня речь идет о всемирно-историческом; не только о дальнейшем существовании