Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

еще во время войны «добрая императрица» не имела понятия, что такое социал-демократ; пришлось потрудиться, разъясняя ей, что социал-демократы «не пожирают маленьких детей». Примечательным показалось мне резкое суждение Беккера о Людендорфе, причем он, однако, отвергал рассказ о «нервном срыве» как несостоятельный. Людендорф, мол, еще за шесть недель до роковых дней конца сентября просил имперское правительство заключить мир как можно скорее. Снова и снова ничего не происходило, и он в конце концов потерял терпение и, по свойству своей натуры, возможно, слишком бурно ухватился за телефонный шнур. Из-за этого в Берлине и сложилось впечатление о его нервном срыве, которое, однако, ложно. Ему пришлось проявить энергию, поскольку все командующие армиями доносили, что их армии больше не могут сражаться.

Берлин. 31 декабря 1918. Вторник

Последний день этого ужасного года. 1918-й, пожалуй, навсегда останется самым страшным годом в немецкой истории. – Утром в министерстве получил телеграмму от Монжела из Берна: Василевский заявил корреспонденту Il Secolo[295], будто я устроил в Польше большевистский заговор; доказательства, мол, находятся в руках польского правительства. Эту нелепую ложь опровергло Т[елеграфное] б[юро] В[ольфа][296]. Говорят, уже арестован ряд лиц, среди них – мой вагонный официант (то ли Ролло, то ли Ролофф), оставшийся в Варшаве по своей просьбе. Я задаюсь вопросом, какие подлоги или подтасовки лежат в основе этой невероятной клеветы Василевского! – За завтраком случайно встретил Гильфердинга с австрийским посланником доктором Гартманом. Гартман спросил Гильфердинга, сколько, по его оценке, в Берлине спартакистов. Гильфердинг полагает: 5–6 тысяч настоящих приверженцев и 30–40 тысяч примкнувших на демонстрациях. Похороны матросов в воскресенье были организованы отнюдь не одним «Спартаком», а главным образом «независимыми». Это была демонстрация «независимых». «Спартак» вчера официально отделился от «независимых» и конституировался как самостоятельная партия. Внутри этой новой партии Либкнехт и Роза Люксембург были тут же оттеснены еще более крайними элементами в вопросе об участии в выборах в Учредительное собрание. Гильфердинг не верит, что «Спартак» может стать опасным; за ним ничего не стоит, и программа начать новую войну с помощью России против Антанты должна его добить в глазах рабочих. – Затем у Германа Кейзерлинга, который завтра уезжает на несколько месяцев к Бисмаркам во Фридрихсруэ. Он считает: во внешней политике мы не можем быть достаточно левыми (за исключением «Спартака»); лишь путем широких социалистических преобразований, в противовес остающимся реакционным западным державам, у нас получится вновь выйти вперед среди народов. Мы должны стать образцовым государством социализма: тогда мы со своими 70 миллионами неизбежно получим руководящую роль в Европе. Я сказал, что загвоздка в том, что нужно провести широкое обобществление, не сократив производства. Если бы мы решили эту задачу, мы бы, конечно, шли впереди планеты всей. Кейзерлинг, по его словам близко знавший Ранцау, питает к нему большое недоверие; прежде всего он сомневается, что Ранцау сможет честно проводить новую внешнюю политику на почве социализма и Лиги Наций. Еще несколько лет назад тот был совсем тори, часами изучал вопросы назначений и орденов. Как человеку, Кейзерлинг и в дни их близости не доверял бы ему и на десять шагов. Он очень тщеславен и фантастически честолюбив; но столь же и лжив. – Для нашей политики Кейзерлинг усматривает в персональном принципе Отто Бауэра для решения национального вопроса ценное вспомогательное средство. Он писал об этом Бернсторфу.

Берлин. 1 января 1919. Среда

Сегодня вечером, когда я садился за стол, в ресторан явилась депутация бастующих официантов; они остановили работу и предъявили директору ультиматум с десятиминутным сроком, в течение которого он должен принять требования бастующих, в противном случае его заведение будет закрыто. Спустя пять минут слуга возвестил о капитуляции; забастовщики с красными бумажками на шляпах и с красным знаменем удалились; после этой вынужденной уступки мы смогли продолжить ужин. Многие заведения уже закрыты; некоторые подверглись штурму и разгрому. Кроме того, сегодня после полудня католики и несколько евангелистов штурмовали министерство исповеданий и просвещения на Унтер-ден-Линден, чтобы выкурить оттуда «независимого» министра Адольфа Хофмана. Мы возвращаемся во времена кулачного права. Государственная власть совершенно бессильна.

Берлин. 2 января 1919. Четверг

С утра в австрийском посольстве, где посланник, доктор Гартман, велел представить мне документы, касающиеся переговоров австрийских агентов в Швейцарии с Антантой в октябре и ноябре 1918 года. Агентами были в первую очередь Скшиньский, затем Менсдорф, Ревертера, Хлумецкий, некий Виндиш-Грец, шурин де Во Любомирский и, из штатных сотрудников, сам де Во (который помогал Скшиньскому), Марко Пальфи, посол Шёнбург. С французской стороны – граф Патек, Пароди, посол Дютаста; за англичан – Эктон, за американцев – Нут. Вся работа велась к расторжению германо-австрийского союза, за что в качестве встречной уступки сулили спасение трона императора Карла и сохранение габсбургского государства. 5 октября Скшиньский передал высказывание Дютаста: «Австро-Венгрии следовало бы сделать жест, доказывающий, что она не абсолютный вассал Германии». Скшиньский затем снова и снова проводил эту мысль и говорил о благожелательном отношении Антанты к императору Карлу; Буриан, однако, по-видимому, сохранял лояльность. Напротив, первым правительственным актом Андраши, в ноте Вильсону от 26 октября, он следовал указаниям Скшиньского. Едва став министром, 26-го в час дня Андраши телеграфировал Скшиньскому, что немедленно (вероятно, уже завтра) отправит Вильсону депешу в желаемом смысле, и поручил Скшиньскому «имеющимися в распоряжении средствами уведомить правительства Англии и Франции о предстоящем шаге и добавить, что демарш предпринимается безотносительно к прежнему союзничеству и совершенно независимо от Германии». – Андраши до того спешил предать Германию, что не стал ждать даже утра и отправил телеграмму Вильсону уже в тот же день после полудня, а вечером в 11 часов во второй раз депешировал Скшиньскому и, сообщив ему текст телеграммы Вильсону, поручил: «дать представительствам западных держав понять, что речь идет о начале сепаратного мира и что выбранная нами формулировка („не дожидаясь результатов иных переговоров“) продиктована лишь вниманием к чувствам нашего немецкого населения, чтобы предотвратить вспышку настроения за присоединение к Германии». Поведение Андраши явно противоположно поведению Буриана. Андраши – подлинный предатель, погубивший дело своего отца. За это он и получил предательскую мзду – пустые слова и пинок. Гартман спросил меня, не вижу ли я причин, препятствующих опубликованию этих документов? Я ответил: нет, напротив, действия агентов Антанты, ныне продолжающих свое дело, срывая присоединение Немецкой Австрии к Германии, будут, по крайней мере, преданы гласности. Отныне будет известно, с кем имеешь дело. – Не напрасно толстый, лживый поляк Скшиньский так сиял, когда я в последний раз говорил с ним незадолго до отъезда из Берна. Помню его слова: «Что одному беда, то другому удача». Он пытался при этом выглядеть печальным, что ему не удалось. – Майер в управлении поносил Брайтшайда, мол, тот – продувной жулик, сотрудник Иоффе, работавший в [Окнах]