Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

РОСТА[297]; покуда его не уберут из правительства, в Познани и Верхней Силезии ничего не выйдет. Майер – тип усердного, в частностях толкового, но нахального и поверхностного дипломата; точь-в-точь, как Фердинанд Штумм когда-то. К несчастью, большинство младших чиновников политического отдела соответствует этому типу. – С Рицлером, занимающимся в управлении германским вопросом, беседовал о Южной Германии. Он являет собой едва ли не противоположный и столь же пагубный тип: ни в чем не уверенный и унылый. Он считает распад империи неизбежным, отчасти из-за планов Франции создать Рейнский союз, отчасти из-за ненависти южных немцев к Пруссии. – Антиквар Липпман вчера утром уехал в Голландию с ценными вещами императрицы и несколькими матросами, к которым питает нежные чувства. Маленькая сатирова драма, так как Липпман лишь благодаря связям с матросами в Исполкоме, которых он во время революции у себя содержал, и может оказать услугу императрице.

Берлин. 3 января 1919. Пятница

С утра позвонил Кестенберг, передал телеграмму от Кассирера из Цюриха; тот видел там письмо Ранцау, в котором сообщается о моем «скором прибытии» в Швейцарию. Я до сих пор ничего об этом не знаю. – В министерстве утром принимал журналистов, чтобы опровергнуть инсинуации поляков против меня в швейцарской прессе, о которых сообщил Монжела из Берна. Фридегг из Neuen Wiener Journal, который много цитирует варшавское телеграфное агентство, Виснер из Frankfurter Zeitung и Хофрихтер, связанный с американской прессой. Подчеркнул, что лично считаю большевистские и иные интриги посланника против правительства, при котором он аккредитован, непристойными и поэтому никогда не взял бы на себя такое поручение; и что, даже если бы я захотел, польская посольская стража, денно и нощно проверявшая всех, кто входил в посольство и выходил оттуда, сделала бы для меня встречи с большевиками или другими заговорщиками без ведома польского правительства невозможными. Фридегг, выдававший себя одновременно за закадычного друга и Корфанты, и Иоффе, сказал: во-первых, страх Корфанты и его друзей перед большевизмом так велик, а во-вторых, отношения как Кульмана, так и позднее Гаазе с большевиками были столь дружественными, при Гаазе даже близкими, что подозрение против меня становится понятным. Сам Фридегг слывет полубольшевиком. Между прочим, Фридегг, близкий и к Гаазе, заметил, что тот не мог ничего предпринять против большевиков, так как опасался некоторых скандальных разоблачений. – Разговор с моим прежним секретарем Майером, ставшим референтом по Польше, укрепил меня в ощущении, что его полонофобия и общая нахрапистость не будут благоприятно влиять на нашу польскую политику. Хатцфельдт был вяловат, но объективнее. – Вечером Дойблер в Немецком обществе читал большие отрывки из Северного сияния. Насколько он сам телесно, так сказать, беспределен, как некая стихия, настолько, кажется, и пафос его голоса неистощим; прекрасный темный голос, на котором его большие и малые поэмы покачиваются, словно корабли и ладьи на морских волнах. Он полагал, что его Северное сияние всё еще почти никому не известно; возмутительно. А между тем как поэзия оно вовсе не трудно: нужно лишь обрести в себе должный пафос, чтобы суметь прочесть его как следует. Сам он во время чтения напомнил мне сатира из эклоги Вергилия, мощная игра на флейте которого приводит в движение людей, зверей, деревья и даже горы. – Я познакомился в том числе с Гансом Блюэром – пожалуй, самым оригинальным мыслителем среди тех, кто помоложе. Рыжий, с ушами, оттопыренными точно под прямым углом: достопримечательность. Затем – с неким молодым фламандским поэтом ван Остейном (?), бежавшим сюда; печальная жертва нашей политики. Этот поэтический кружок собирается раз в две недели под председательством Дойблера. Он пригласил меня участвовать.

Берлин. 4 января 1919. Суббота

Завтракал в Немецком обществе с Мушем Рихтером и его племянником Густавом, унтер-офицером полевого артиллерийского полка, участвовавшим в отступлении из Вузье. Он характеризует отношения между рядовыми и офицерами в его полку как хорошие; правда, рядовой получает в месяц 200 марок, а лейтенант – всего 125. – Вольфганг Гейне, который как социал-демократ служит прусским министром юстиции и председателем государственного совета в Дессау, говорит, что не пускает в Дессау ни одного агитатора от «Спартака». Он отдал распоряжение, чтобы каждого, кто распространяет листовки «Спартака», немедленно арестовывали; а в случае путча – надлежит стрелять. На днях поступило донесение, что в Дессау следует поезд с вооруженными спартакистами; Гейне приказал выставить пулеметы по обеим сторонам полотна и немедленно разоружить спартакистов, а в случае их отказа – перестрелять всех в поезде. Спросил старого Гаманна по поводу брошюры Эккардштейна[298], верны ли ее утверждения. Гаманн сказал: по существу – да! Только Э. слишком выпятил собственную роль. – Вечером ужинал у подавшего сегодня в отставку «независимого» министра финансов Симона в Целендорфе с его коллегой Зюдекумом; также с директором Национальной галереи Юсти, доктором Кесбахом и доктором Хюбнером. Говорили мало о политике, много – об искусстве. Общее единодушие: в немецком искусстве перелом от буржуазного к народному произошел еще до революции. Переход от импрессионизма, дающего в станковой картине искусство интимное, буржуазное, к экспрессионизму, которому нужны публичность, большие пространства, монументальные заказы, воздействие на широкие массы, пафос и риторика. Разница – как между беседой в парижском салоне и народной речью в Берлине или в Швабинге. Кесбах и Юсти хотят основать в Принценпаласе особую галерею для этого современного, экспрессионистского искусства. Юсти, бывший протеже кайзера, теперь весь за современность и верен революции. Он рассказывал анекдоты о кайзере, ему не льстившие. Зюдекум, довольно забавный, тоже; в особенности как его величество в его присутствии, то есть в присутствии социал-демократа, однажды отчитал старого Плессена за то, что тот не мог припомнить имя какого-то майора. Юсти – подобное же оскорбление Платена. Постоянно приходится наблюдать, как совершенно без любви говорят о кайзере те, кто был к нему близок. Еще до его падения, в мирное время, – кронпринц и прочие сыновья. Он был застенчиво-напористым человеком, который громко кричал и говорил возбужденно, чтобы скрыть смущение; его грубость и пошлая поза – самозащита и самообман, сугубо личное дело, за которое мы, однако, теперь расплачиваемся гибелью империи и разорением немецкого народа. Этот рявкающий, подобно льву, ревущий заяц был бы самым смехотворным чудовищем в истории, если бы ложь, нищета и потоки крови не были его делом. Лживость его позиции, не терпевшей рядом с собой ничего подлинного, разъела государство и политику, подменила старопрусское ядро мишурой и блестками; и вдобавок испортила глазомер почти у всего народа.

Берлин. 5 января 1919. Воскресенье

Берлинский начальник полиции Эйхгорн – фигура словно из оперетты Оффенбаха, – обеспечивавший общественный покой тем, что при беспорядках вооружал смутьянов, и служивший германскому правительству, не отказываясь от месячного жалованья из России, был вчера смещен социал-демократическим министром Гиршем. Сегодня утром Эйхгорн заявил, что не намерен уходить с поста; и одновременно спартакисты и «независимые»