Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

на этом месте, что я видел за долгое время. Лишь один маленький митинг, где молодой, хорошо одетый, симпатичный спартакист, явно интеллигент, доказывал, что немецкий народ еще не созрел для политической власти; ему предстоит пройти долгий и трудный путь развития. Поэтому – не Учредительное собрание, а рабочие и солдатские советы. Рицлер попытался вступить с ним в спор, но не устоял, струсил, захотел уйти и был с насмешками выпровожен толпой. А ведь Рицлер должен завтра воодушевлять Эберта! Суть политической проблемы в том, есть ли еще где-то сколько-нибудь пригодные и надежные войска? Или, если нет, можно ли подкупить матросов, чтобы они убрались? Византия! Они продажны; но как купить? Едва ли когда-то еще какое-либо правительство бывало так позорно слабо.

Берлин. 27 декабря 1918. Пятница

Кризис продолжается без смягчения. Хатцфельдт, посетивший сегодня заседание кабинета, сообщает, что присутствовали лишь «независимые» – Гаазе, Диттман, Барт. Ландсберг заглянул на мгновение; Эберт и Шейдеман отсутствовали. На рассмотрении находилось соглашение, предложенное поляками через Гурку в Ковно, о совместной защите Вильны от русских большевиков, в обмен на что поляки гарантировали вывоз наших войск с Украины. Кабинет под влиянием Кона-Нордхаузена отклонил договор. Причина: нельзя ссориться с большевиками; напротив, следует искать соглашения и торговых договоров с большевистской Россией. Хатцфельдт утверждает, что Антанта требует от нас борьбы с большевиками; соглашение с ними означает разрыв с Антантой. Летом было возможно проводить свою политику с большевиками, так как у нас была власть; теперь нет, так как мы должны следовать указаниям Антанты. Очевидно, здесь столкнулись два непримиримых политических замысла. Гаазе и кабинет хотят союза с Россией, не понимая, по мнению МИДа, реальности и существующего соотношения сил. Если МИД останется при своей точке зрения, а правительство не захочет бросить большевиков, неизбежен развал. В действительности речь идет о глобальном решении: здесь – капиталистически-антантовская политика с подчинением Антанте, там – социалистически-восточная с распространением большевизма и, возможно, недооценкой реальных властных сил («Спартак» – та же подводная война, только с обратным знаком)[294]. И это громадное решение также зависит от того, как пройдут ближайшие часы в Берлине.

Вечером газеты сообщают, что правительственный кризис будет разрешен не ранее завтрашнего дня. Пока еще совещается Центральный совет. Завтра на совместном заседании Центрального совета и народных депутатов должен быть вынесен вердикт.

Вечером у Хиллера вместе со мной ужинали Пауль Кассирер, Кестенберг, Гильфердинг и министры-«независимые» Брайтшайд и Гуго Симон. Брайтшайд и Симон не скрывали, что их министерство, возможно, продержится еще лишь несколько часов. Всё зависит от Центрального совета. Если он выскажется против «независимых» в имперском руководстве, они уйдут и с постов прусских министров. Симон, в первую очередь занимавшийся финансовыми расчетами с матросами, говорит, что его главной заботой было вывести их из дворца из-за грабежей. Ключи от винного погреба они, правда, вернули, но от серебряной кладовой – нет. В одном из осмотренных им крыльев дворца был учинен чудовищный разгром. Матросы соглашались отдать ключи; однако не Вельсу, которого они ненавидят, тогда как Вельс сделал «вопросом чести», чтобы ключи были переданы именно ему. Так и возникла вся эта злосчастная путаница. Теперь из-за последствий этой глупой щепетильности рушится германское имперское правительство и, возможно, Германия. Гильфердинг придерживается мнения, что военная акция была невыполнима, поскольку через несколько часов матросам пришла бы подмога от тысяч вооруженных берлинских рабочих и от берлинских полков; произошла бы лишь ужасная уличная борьба с сомнительным исходом. Во всяком случае, дальнейшее сотрудничество «независимых» с Эбертом и Шейдеманом исключено. Наилучшим решением было заменить этих двух другими, не столь скомпрометированными правыми социал-демократами в правительстве. Иначе «независимым» придется перейти в оппозицию. Симон опасается, что в таком случае «независимых» будут толкать к единому фронту со спартакистами, чьи экономические методы он считает гибельными. Все ожидают беспорядков в воскресенье на похоронах павших матросов. Я сказал, что, перейдя в оппозицию, они лучше всего подготовят свое будущее, если станут партией чистой совести и неумолимого разума: против утопии слева в той же мере, как и против ожирения сердца у правых социалистов и мелкой буржуазии. Симон полагал, что тогда они навечно останутся «национал-либералами» и путаниками. Я возразил: ясность – дело темперамента; всякая картина мира запутанна, пока не озарится сильным темпераментом. <…>

Берлин. 28 декабря 1918. Суббота

Вопрос, не возьму ли я на себя миссию в Берне в качестве трамплина для налаживания связей с Францией, встает передо мной всё настойчивее. Вчера по этому поводу телеграфировал Шикеле, а Кестенберг, Брайтшайд и Гильфердинг зондировали мою позицию. Сегодня утром со мной снова говорил Кестенберг, а в полдень у Кассирера для дальнейших переговоров был устроен завтрак с Брайтшайдом, Гильфердингом и Кестенбергом. Я заявил, после неоднократных отказов, что теперь в принципе готов принять этот пост, но при условии, что буду освобожден от местных швейцарских дел и от расчистки авгиевых конюшен в миссии, которую предстоит сократить до менее чем одной десятой личного состава. Моей единственной реальной, хоть и глобальной, задачей останется установление связей с Францией и Англией. Свою политическую линию я разъяснил Брайтшайду и Гильфердингу следующим образом: мир, продиктованный силой, представляется мне неизбежным, и тогда для его устранения я вижу лишь три пути: новая война, большевизм или укрепление в странах – противницах партий, враждебных такому насильственному миру, чтобы они пришли к власти и впоследствии его аннулировали. Новая война в обозримом будущем представляется мне для Германии невозможной; большевизм, пока есть хоть какая-то иная надежда, – слишком дорогой ценой; поэтому я избрал бы третий путь. Брайтшайд и Гильфердинг тоже объявили это своей линией. Если они останутся у руля, то намерены предложить мою кандидатуру. Кроме того, тогда, вероятно, Брайтшайд поступит на работу в ведомство под начало Ранцау, чтобы привнести туда дух новой внешней политики, исходящей из очерченной ранее принципиально пацифистской основы. Впрочем, Брайтшайд не верит, что «независимые» останутся в правительстве; и тогда всё рухнет. Ромберг, согласно газетным сообщениям, сегодня официально подал в отставку. – Перед завтраком с Брайтшайдом осматривал дворец. Гуго Симон предоставил в наше распоряжение доктора Хюбнера в качестве гида. Разрушения внутри от обстрела на удивление невелики. Один снаряд прошел через Колонный зал и глубоко пробил мраморную стену. При этом была разорвана в клочья картина Скарбины. В остальном пострадали лишь оконные стекла. А вот личные покои императора и императрицы подверглись основательным грабежам, особенно гардеробные. Шкафы с платьями императрицы опустошены, кроме одного; покои кайзера сильно разворованы, особенно что касается прогулочных тростей, с которых свинчивали набалдашники; валялись брошенные, обезглавленные и сломанные древки. Повсюду раскиданы фотографии, пудреницы, безделушки. Письменный стол императрицы взломан, содержимое исчезло; говорят, его распродают в городе, в особенности письма кайзера и старой королевы Виктории. Витрины кайзера с безделушками