Развод с тираном - Александра Салиева

— Я решу, — отрезаю коротко. — Главное — разрешите остаться.

Регина не вмешивается. Стоит рядом, прижав к себе халат. Смотрит на меня так, будто не узнаёт. По крайней мере, не того Олега Дубровского, который просто-напросто ломает, а того, который впервые просит.

— Хорошо, — сдаётся врач. — Мы подготовим палату в соседнем блоке. Но, пожалуйста, без самоуправства. Тут всё… очень хрупко.

— Я понимаю, — отвечаю.

И впервые — действительно понимаю.

Когда нас оставляют вдвоём в палате, стены кажутся слишком белыми, воздух — слишком тихим. Регина садится на край кровати. Молчит. Я стою у окна, потом поворачиваюсь, подхожу ближе. Злата дышит где-то рядом, в детском отделении, за стеной. Каждый звук оттуда — пульс мира, к которому я теперь привязан навсегда.

— Блокнот можешь оставить себе, — говорю, глядя на жену.

16.3

Регина

Дышит. Моя дочка и правда дышит. Сама. Не верится. Сижу на кровати выделенной нам палаты, смотрю на свои ладони, на которых ещё несколько минут назад держала свою Золотинку, и опасаюсь даже вздохнуть лишний раз. На них до сих пор хранится отпечаток тепла. Хрупкого, как и сама Злата. С отчётливым пониманием — мне мало. Я хочу больше. Дольше. Постоянно. Желание быть ближе к дочери зудит под кожей. Мне надо видеть, касаться, вновь чувствовать. Не на минуту. Не на две. Навсегда. Хочу, чтобы она тоже чувствовала меня. Знала. Я рядом и ни за что никогда её не брошу. Не оставлю. Моя маленькая сильная девочка. Мой лучик света в этой полнейшей тьме. Стабильность посреди лютого хаоса. Та, ради кого я подавлюсь гордостью, раз надо. Буду жить с тем, кому не нужна, только как вещь. Плевать! Пока она рядом, я всё вытерплю. Любое издевательство. Любое унижение. Всё. Абсолютно. Я согласна. Сжимаю руки в кулаки и крепко жмурюсь, стремясь оставить при себе ощущение её присутствия на них.

Олег стоит рядом. Смотрит. Я не вижу, но чувствую. Не знаю, о чём он думает. Да и какая разница? Это всё не важно. Моя дочь дышит — и это единственное, что меня сейчас волнует. Чтобы с ней и дальше всё было хорошо. Едва сдерживаю желание вскочить и вернуться в реанимационный бокс. Чтобы ещё раз убедиться в том, что с моей крохой всё хорошо. И я бы, наверное, так и сделала, но голос Олега останавливает:

— Блокнот можешь оставить себе.

Мозг коротит, пока я с удивлением смотрю на него. Уж слишком странное заявление. Совершенно не подходящее ситуации. Да и возвращать его я ему не вот чтоб собиралась. То и озвучиваю.

— И не думала отдавать.

Я вообще думала, он будет расспрашивать, как так получилось, что Злата родилась раньше срока, и всё с этим связанное, а он… опять о своём!

— Ты не поняла. Я не стану его искать. Вынуждать тебя вернуть его тоже не буду. Пусть будет у тебя. Если тебе так спокойнее. Делай с ним, что хочешь. Хоть на телевидении опубликуй.

Смотрю на него с настороженностью. С каких пор его заботит моё спокойствие? Из-за дочери? Кажется, она произвела на него впечатление. По крайней мере, при виде неё он растерял весь свой злобный пыл, напомнив мне прежнего Олега. Заботливого, внимательного, любящего. Шторм в синих глазах и тот тоже стихает, походит на спокойное море. Они будто бы даже светлеют. Впрочем, какая мне разница? Пусть делает, что хочет. Его игра — последнее, что меня сейчас заботит. Тем более Олег и сам не спешит продолжать этот разговор. Отворачивается к окну. Смотрит в него какое-то время. Долго. Не шевелится вовсе. Но всё же заговаривает:

— Это случилось, пока ты была на той базе отдыха? После моего звонка, да? Преждевременные роды.

Передёргиваю плечами и крепче сжимаю ладони в кулаки. Воспоминания того дня до сих пор отзываются во мне настоящим кошмаром. Жутким. Пугающим. До ломоты в костях. И это то, что я никогда себе не прощу.

— Я слишком переволновалась.

Или точнее, оказалась слишком слабой. Должна была оберегать свою золотинку, а на деле подвергла самой большой опасности. И теперь, если с ней что-то случится, это будет целиком и полностью моя вина. Мне вообще не стоило с ним общаться в тот день. Ни раньше. Ни потом. Пусть бы названивал, сколько угодно много. Плевать! Надо было наслаждаться моментами, а не нервничать из-за пустяков.

Тем удивительнее теперь слышать от него:

— Я был не прав. Мне не стоило так на тебя давить.

Выглядит при этом так, будто в самом деле жалеет о содеянном. И если не память о том, как он умеет заговаривать зубы, наверное, повелась бы. А так… я просто снова молчу.

Да и какая разница, кому и что стоило или нет делать? Содеянного это не вернёт и не исправит. Я просто надеюсь, что наша вражда больше никак не навредит дочери. Чёрт с этой свободой, лишь бы с ней всё было хорошо. Хотя кое-что я ему сообщаю.

— Благодари Тимофея. Благодаря ему мы вовремя оказались в этой больнице.

О том, что зря я упоминаю друга, понимаю слишком поздно. Только когда Олег резко оборачивается ко мне, а в синих глазах вновь принимается шторм негодования закручиваться.

— Ты сейчас про того Тимофея, в компании которого Полина Шахова застала тебя в номере одного замшелого отеля? — уточняет ядовито.

Блин!..

— А ранее я тебя застала с твоей Ирочкой прямо на твоём рабочем месте, — язвлю ответно, напоминая, что по его словам я якобы всё не так поняла.

— Моя рубашка была застёгнута, — кидает новой претензией Олег.

— Его — тоже. Верхние пуговицы не считаются. Так большая часть мужчин в нашем мире ходит. И знаешь, что… — как начинаю, так и торможу себя. — Ты правда собрался прямо сейчас опять отношения выяснять? — смотрю на него устало.

У него аж ноздри заметно раздуваются, с такой силой и шумом он выдыхает, явно едва сдерживая что-то не менее колкое и скорее всего матерное. Ни слова больше не произносит. Вновь отворачивается к окну.

Я тоже вздыхаю и поднимаюсь с кушетки. Подхожу к нему, становясь рядом. За окном идёт мокрый снег, оставляет мелкие капли на стекле, как отражение моих непролитых слёз.

— Не спала я с ним, — признаюсь тихо. — Ни разу. Никогда. Скорее, с самого детства доставляю ему одни неприятности, а он стойко терпит и помогает. Ничего кроме. Я для него, как младшая сестра. Он с братом моим с садика дружил. Ну и расплатилась я с ним не