Беседы о кино и кинорежиссуре - Михаил Ильич Ромм

бы невыразительно, но резко прочитываю сцену, она оказывается глубже по смыслу, чем когда актеры читают ее выразительно и с явно вынесенными на поверхность подтекстами типа «люблю – не люблю, боюсь» и т. д. Я еще не знаю, какие выводы для себя сделать из этого наблюдения.

Мне повезло с актерами. И Смоктуновский, и Баталов, и Лаврова – отличные актеры; они сами принадлежат к тому поколению, которое изображают на экране. Вдобавок Смоктуновский необыкновенно выразителен и пластичен и обладает тончайшим актерским инстинктом. Баталов исключительно органичен, и у него есть одно драгоценное качество: отвращение к актерскому штампу. Очень интересной актрисой я считаю и Лаврову. Есть и еще прекрасные актеры в картине, например Евстигнеев, Никулин.

Но работа с этими прекрасными актерами заставила меня задуматься о многом в своей системе нащупывания дороги к сердцу и разуму актера. Ведь вся система и сводится к тому, чтобы найти эту дорогу. Потом актер идет сам.

Работая над «Девятью днями», я вспомнил один высокопоучительный пример из своей бывшей театральной практики.

Я ставил во время войны один спектакль (не хочу называть его и не хочу называть фамилию актера, потому что актер это хороший и, во всяком случае, достойный человек). На репетициях спектакля актер надевал очки и читал свою роль почти «без выражения». И это было превосходно: смешно и очень интересно. Но оказалось, что он еще не играет. Он «заиграл» только на генеральной репетиции. Ему казалось, что наконец-то он впервые исполнил роль по-настоящему. А для меня это прозвучало как самая настоящая катастрофа: от человека не осталось ничего. Передо мной был играющий актер, и пьеса стала как-то глупее, и все реплики оказались пустопорожними. Они оказались пустопорожними именно тогда, когда он вложил в них, как ему казалось, максимум смысла, чувства и темперамента. А между тем он выполнял то, что я ему подсказывал на репетициях. Он человек аккуратный и против каждой фразы написал тот смысл, который я в нее хотел вложить.

Здесь речь идет не о наигрыше, речь идет о более серьезном обстоятельстве. Иногда простейшая по тексту сцена развивается актерами с огромной глубиной, но бывает и наоборот, что очень сложная вязь тонких чувств, тонких ощущений грубо нарушается привычкой к простейшему чувственному подтексту.

Любопытно в этом отношении вспомнить Эйзенштейна. Он никогда не говорил серьезно. Он говорил одно, имел в виду другое, чувствовал третье, и нужно было привыкнуть к нему, чтобы понимать, что он имеет в виду, и не оказаться дураком. Он был просто очень сложен, так сложен, что к нему неприменимы были обычные мерки: боюсь, хочу, не хочу.

Чем дальше идет кинематограф, тем более сложные люди появляются на экране; а чем сложнее человек, тем сложнее путь к актеру и тем сложнее система работы с ним.

Вдумайтесь, почему вам так не нравятся почти все без исключения попытки экранизации классиков, и наших и зарубежных? Как правило, потому, что герои Чехова или Толстого в десятки раз сложнее, чем актерское исполнение этих героев любыми актерами и на любых экранах. Я не знаю исключений.

Мне не все удалось. Не все удалось в сценарии, хотя я пошел по новому для себя пути, и сценарий этот совершенно непохож на мои прежние работы. Я очень благодарен Храбровицкому, с которым мы дружно работали над «Девятью днями», но в следующем своем сценарии я постараюсь продвинуться дальше от своего прошлого и ближе к тому, как я понимаю кинематограф сегодня.

Мне не все удалось в мизансценах и в кадровке. Я очень благодарен молодому оператору Лаврову, который смело пошел на сложную для него и в общем неблагодарную картину. Он помог мне в поисках, помог отказаться от многих навыков. Мы с Лавровым хорошо знаем, что нам далеко не все удалось. Только несколько кадров у нас снято действительно так, как этого хотелось бы. К таким кадрам я, например, отношу кадр Лели и Куликова на аэродроме, под алюминиевым крестом хвоста самолета, на фоне черного неба. Мне думается, что этот кадр, так же как кадр прохода Баталова мимо стены или кадр отца, сидящего за дощатым столом, что эти кадры – абсолютные находки, что они увидены свежим, новым и как бы наивным взглядом.

Но таких кадров немного.

Мне далеко не все удалось в работе с актерами, хотя, повторяю, я благодарен и Смоктуновскому, и Баталову, и Лавровой, и многим другим и знаю, что работа с этими прекрасными актерами заставила меня о многом задуматься и многое понять.

В монтаже во всем решительно я меньше сдвинулся с места, чем хотелось бы, но все-таки сдвинулся. Страшнее всего для меня было бы застыть в ранее найденной позиции. В любом искусстве – это смерть, а в нашем вдвойне. Смотришь иную картину, и сделана она как будто бы грамотно, и все как будто бы вполне добротно, и все-таки возникает ощущение, что это эксгумация трупа, что вытащили наружу что-то, что должно лежать в могиле. Разумеется, иной раз это просто вопрос возраста. В шестьдесят лет не так-то легко переделывать себя. Однако передо мной всегда стоит пример Толстого, который сумел на склоне жизни, глубоким стариком написать поразительно молодую, невероятную по художественной экспрессии, по писательской точности и по силе молодой страсти повесть «Хаджи Мурат». Трудно представить себе, что эту поэтическую, чистую и страстную вещь написал глубокий старец.

Разумеется, многие из нашего поколения платятся за слишком большие успехи и слишком большие почести, которые они снискали в годы культа личности, когда ставились всего восемь-двенадцать картин в год, когда два десятка мастеров считали себя единственными, неповторимыми, неумирающими хранителями традиций, как лорд-хранитель печати у англичан. Хочешь не хочешь, а это привилегированное положение постепенно начинало действовать и на нас самих: нам дано, а всем прочим не дано. Чуть не за каждую картину сталинская премия. И ни одной отрицательной рецензии. Ведь ежели картина принята, то, значит, она понравилась Сталину. А ежели она понравилась Сталину, то кто же позволит себе критиковать ее?

Многие из моих сверстников и сейчас не в состоянии переварить даже малейший намек на критику. Любой критический отзыв они считают чуть ли не бандитизмом.

В результате такого олимпийства человек перестает понимать, что такое жизнь художника и что такое его ответственность, в первую очередь перед самим собой.

Культ личности ликвидирован, но нужно ликвидировать его остатки в своем сознании.

Году в 1955-м мне было разрешено исправить картины «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году» – вырезать оттуда Сталина. Я с большим удовольствием сделал это. Ко мне был прикреплен администратор. Когда работа была закончена,