Беседы о кино и кинорежиссуре - Михаил Ильич Ромм

Меня, предостерегали со всех сторон. Один уважаемый режиссер моего поколения сказал после просмотра материала наполовину готовой картины буквально следующее: «Я настолько люблю Михаила Ильича, что вынужден предупредить его: ему грозит катастрофа, и эта катастрофа будет не только его личной. Надо со всей серьезностью вдуматься в содержание этой картины». Его поддержали еще два режиссера, уже более молодые.

Что же так испугало товарищей? Насколько я понимаю, следующие обстоятельства:

1. Общий «мрачный тон картины», то есть именно то, что человек умирает от облучения, хотя все прекрасно знают, что это правда, что здесь нет никакого вымысла: ученые идут на риск и иногда дорого платят за этот риск.

2. То, что в картине ставится ряд вопросов и как бы не дается ответа на них. Вот Куликов рассуждает в ресторане о человечестве и войне, а Гусев ему, по существу, не отвечает. Вот происходит спор на тему «война и наука», а ответа по существу спора в картине нет.

Оба эти обстоятельства для меня принципиальны. Я уже говорил, что считаю лучевую драму не совсем точно найденной, но это не значит, что я ее считаю неправдивой. Просто, думается мне, я слишком сосредоточил сюжет на этом обстоятельстве, а можно было быть свободнее в ведении его, не связывать себя навыками нарочитой драматизации материала. Но наличие этого узла помогло мне построить действие и поднять ряд нужных мне вопросов. Может быть, в следующей картине я сумею построить действие и поднять нужные мне вопросы, не прибегая ни к какой специальной концентрации событий.

Но из этого вовсе не следует, что само по себе облучение Гусева или то, что он безнадежно болен, или сама возможность облучения противоречат оптимистическому характеру советского искусства. Напротив, это дало нам возможность построить образ человека, который очень меня привлекает.

Сказать по правде, типичной для среды молодых физиков является скорее фигура Куликова. Под фигурой Гусева мы имели в виду вовсе не физика. И, между нами говоря, мы и не собирались делать картину именно о физиках. Физики для нас были только предлогом. Работая над Гусевым, мы думали о творческом человеке вообще, ибо творчество, настоящее творчество так или иначе требует от человека всей его жизни. Когда мы писали Гусева, передо мной все время стояла фигура одного режиссера, тяжелобольного, которому, по существу, давно уже нельзя работать и который тем не менее продолжает снимать. Да и не только одного этого человека. Я знал несколько таких людей и считаю, что мир держится на них. И чем трагичнее судьба таких людей, тем мужественнее становится тема творчества.

Что касается вопросов и споров, на которые в картине не дается ответа, то мы считали, что следует доверять зрителю, и наша задача была – заставить его думать. По-моему, мы этого добились.

Самым трудным был для нас финал картины. Нужно было сделать такой финал, который не ставил бы никакой точки, финал, который оставлял бы зрителя в раздумье. Я полагаю, что современный кинематограф требует раздумий, в этом, может быть, его самое главное свойство. Для меня сама эта картина представляется размышлением. В ней поставлено много вопросов – видимых и невидимых. Так, например, почти никто не заметил в ней одной, очень важной для меня темы – темы отношения трех поколений: самого старшего (в картине оно представлено профессором Синцовым), среднего (это Гусев и Куликов) и младшего (это ребята, которые работают в лаборатории Гусева). Яркая декларативность фигуры профессора Синцова не случайна, так же как сдержанность Гусева и иронический скептицизм Куликова, за которым скрывается прекрасная душа товарища и друга.

Размышляя в этой картине, я старался и себе во многом дать отчет, и отчитаться во многом, и, в частности, дать себе отчет в том, что такое – творчество и что такое – долг творческого человека. Поэтому для меня было довольно безразлично, чем именно занимается Гусев. Между нами говоря, мы с Храбровицким долго колебались: над какой именно проблемой он работает, пока не решили вопрос в пользу термоядерной энергии. Это было удобно потому, что эта проблема стоит на острие современной науки. Это было удобно потому, что термоядерная физика соприкасается с очень жгучими вопросами, которые тревожат все человечество. И это, естественно, давало нам возможность вовлечь героев в спор, который мог бы растревожить зрителя, заставить его задуматься над существом нашего времени, оглянуться вокруг себя, немножко шире взглянуть на вещи.

Острая и резкая тема картины была подкреплена необычной зрительной остротой машинерии физического института, выглядящей почти фантастически. Пожалуй, нет другой области, в которой так чувствовался бы XX век, как в этих ядерных институтах. Они опровергают все наши привычные представления о том, как выглядит наука, ученые и научный опыт. Когда мы в первый раз увидели «лабораторию», в ворота которой входит поезд с большими платформами, а на платформах научные «приборы», которые сгружаются многотонными кранами, мы поняли, что нынешний ученый – это что-то совсем новое.

Наш консультант заставил нас просидеть несколько часов на совещании у себя в лаборатории. На этом совещании дебатировался вопрос об оптических системах наблюдения за эффектом разряда. Самый эффект длится ничтожную долю секунды и происходит в глубине сложнейшей, невероятной по очертаниям машины. Как его наблюдать?

Молодой человек из соседней лаборатории сделал краткий доклад. В этом докладе он свободно оперировал данными ряда лабораторий мира, ссылался на американские, английские и какие-то еще труды, быстро чертил и стирал схемы. Его спрашивали, он отвечал. Весь разговор был одновременно и очень квалифицированным, и в то же время был полон иронии и взаимных шпилек. Терминология была настолько сложна, что мы не понимали смысла острот. Иногда эти остроты просто чертились на доске. Скажем, ему говорят:

– Так вы предлагаете в общем вот что? (Что-то непонятное рисуется на доске. Общий смех.)

А молодой человек отвечает:

– Ну да, вы предпочли бы вот что. (Пишет формулу и рисует что-то. Общий смех.)

Вопросы, которые обсуждались, были настолько специальны, что для нас все это звучало китайской грамотой, мы ничего не понимали. Но сами по себе молодые люди были очень похожи на вгиковцев. Это простые, хорошие ребята, только работающие в очень сложной области. Мое первоначальное почтительновосхищенное отношение к ученым-термоядерщикам сразу рассеялось после конференции. Мне показалось, что я их давным-давно знаю, и это облегчило работу над картиной.

Я делал картину о советских интеллигентах определенного поколения. Поэтому в фигуре Куликова нет ничего, что было бы заимствовано прямиком у какого-нибудь молодого физика. Разве что отдельные выражения. Но я убежден, что фигура Куликова есть производное от наблюдения за рядом