Беседы о кино и кинорежиссуре - Михаил Ильич Ромм

ученых, работников искусства, врачей и инженеров примерно этого возраста, воспитывавшихся в определенное время и в определенных условиях. И когда физики, очень почтенные, действительные члены Академии, доктора физических наук, просматривали картину, они решили, что как раз образ Куликова в высшей степени типичен.

Пока мы делали картину, нам много раз предъявляли требование сделать более ясной саму проблему, над которой работает Гусев, сделать для зрителя понятным, над чем он работает, что ему удалось, что не удалось, что это сулит человечеству и т. д. Но для того, чтобы хоть сколько-нибудь ясно рассказать об этом, не хватит и пяти серий.

Уступая этим требованиям, мы ввели несколько эпизодиков, очень грубо разъясняющих то, над чем работает Гусев. Как раз эти эпизоды вызывали возражения у физиков. Между собой они об этих вещах так не говорят. Для них это все само собой разумеется. Именно поэтому разговор физиков оказывается совершенно непонятным для нефизиков.

Итак, мы выбрали термоядерную физику, не придавая особенного значения этой проблеме. Но по мере того как нам пришлось знакомиться с физиками-атомниками, мы все глубже погружались в этот своеобразный мир. Мы обнаружили, в частности, что физик-теоретик и физик-экспериментатор – это совершенно разные люди. Друг к другу они относятся с нескрываемой иронией.

Вот пример, который, может быть, пояснит вам, что такое физик-теоретик и что такое физик-экспериментатор.

Мне рассказывали (за что купил, за то и продаю), что много лет назад, году, вероятно, в 1950-м, произошел такой случай: тогдашний диктатор Аргентины Перон объявил, что один из его ученых, австриец по происхождению, открыл способ воспроизведения в лабораторных условиях процессов, происходящих на солнце. Речь явно шла об управляемой термоядерной реакции. Это привело ученых всего мира в большое волнение. У нас были собраны крупнейшие физики-теоретики, перед ними поставили вопрос: возможно ли это? Академии всего мира задавали тот же вопрос. А через несколько дней выяснилось, что австриец грубо ошибся в расчетах и рассерженный Перон даже наказал его за это (чуть ли не посадил в тюрьму).

Дело в том, что термоядерная реакция есть реакция синтеза изотопов легких элементов (дейтерия и трития – изотопов водорода). Запасы дейтерия на земле неисчерпаемы. Но для того, чтобы произошло слияние ядер дейтерия, его необходимо разогреть до температуры в несколько десятков миллионов градусов. Это значительно выше температуры поверхности солнца, и ни один земной материал не может выдержать даже подобия такой температуры. Уже при десяти тысячах градусов решительно все плавится.

Казалось, что дело немыслимое, неосуществимое, невозможное!.. Но академик И. Е. Тамм предположил, что теоретически можно достичь такой температуры, если поместить шнур из дейтериевой плазмы не в какой-либо сосуд, а поддерживать его в абсолютном вакууме при помощи магнитного поля, как бы в подвешенном состоянии. И тогда, если через плазму пропустить такой мощный ток, чтобы она разогрелась до температуры двести – триста миллионов градусов, то далее начнется термоядерная реакция.

С тех пор прошло много лет, и до сих пор физики-экспериментаторы бьются над тем, чтобы осуществить магнитное удержание плазмы.

Прежде всего ни один из существующих, самых сверхмощных насосов не может откачать воздух до такой степени, чтобы получилась необходимая степень разреженности. Она исчисляется отрицательной дробью, в знаменателе которой стоит число с десятком нулей, то есть одна десятимиллиардная или двадцатимиллиардная и т. п. атмосферы. Пришлось сконструировать совершенно новые насосы, действующие на совсем иных принципах, которые в глубочайшем вакууме ловят отдельные частицы, приклеивают их к стенкам и т. д. При этом ничтожнейшие микротрещины в металле или прокладке нарушают все, так как сквозь них начинают просачиваться частицы, как бы плотна ни была укупорка.

Для того чтобы получить необходимое магнитное поле, приходится сооружать специальные подстанции специальных конструкций; для того чтобы изобрести прокладки, которые не пропускали бы частицы, опять приходится длительное время делать многочисленные опыты.

С каждым годом вакуум делается все глубже, электрический разряд все сильнее, температура во время разряда все повышается. Когда мы были в лаборатории, она достигала, если не ошибаюсь, десяти миллионов градусов; возможно, сейчас уже она достигла двадцати миллионов. Но управляемой термоядерной реакции пока еще нет.

Итак, теоретику пришла в голову простейшая мысль, которую он изложил на доске в течение нескольких секунд: обыкновенный круг, который изображает магнитные силовые линии, точка, которая изображает шнур плазмы и т. д., а целая армия экспериментаторов – электриков, металлургов, физиков, химиков, ядерщиков и т. д. и т. д. – разрабатывает сейчас практическую систему осуществления этой идеи.

Над осуществлением управляемой термоядерной реакции работают ученые в ряде стран, работают целые институты, строятся огромные, сложнейшие машины, решаются попутно головоломные технические задачи.

История с облучением Гусева опирается в какой-то мере на доподлинное происшествие. В одной из лабораторий ставились опыты. Повышалась сила тока, увеличивалось напряжение магнитного поля, повышалась и температура, а результатов не было. И вдруг, совершенно неожиданно, на тысячный, может быть, на пятитысячный раз, образовался поток нейтронов. Точно так же, как и в картине. Все решили, что это термоядерная управляемая реакция. Разница только в том, что мы, будучи безответственными кинематографистами, позволили себе увеличить масштаб потока нейтронов и довести дело до повторного облучения Гусева. На деле облучения не было. Но восторг в связи с этим потоком нейтронов был такой, что заведующий лабораторией, человек в общем сухой, деловитый и вовсе не легкомысленный, не зная, как выразить чувства, которые его обуревали, попытался встать на голову. Не будучи человеком физически подготовленным к таким упражнениям, он рухнул на пол.

Стал дебатироваться вопрос: опубликовать событие или нет? Решили все-таки пока не опубликовывать, подождать дальнейших подтверждений. И хорошо сделали, что не опубликовали, потому что в дальнейшем оказалось, что это не термоядерная реакция. Это оказался побочный эффект.

Года через два в американской прессе появились сообщения, что в одной из лабораторий проведены первые удачные опыты в области управляемой термоядерной реакции. Сообщения были глухие, но все-таки кое-какие отдельные термины и слова проскочили, и наши физики мгновенно поняли, что американцы натолкнулись на тот же самый эффект. Поэтому мы помалкивали и посмеивались. Действительно, прошло несколько месяцев, и американцы замолчали.

Жизнь современного научного института, не только физического, любого, – жизнь, казалось бы, монотонная, однообразная, заполненная ежедневной иссушающе-кропотливой работой, бесчисленными повторениями одних и тех же опытов, жизнь, требующая прежде всего нечеловеческого терпения, – эта внешне мало эффектная жизнь – на самом деле полна глубокого внутреннего темперамента: темперамента мысли. А так как современная наука движется в мире на параллельных путях, то борьба идей приобретает особую драматическую остроту и особый смысл.

Международный характер науки, связи, которые нащупываются со всем миром, международное соревнование, то, что все это