Восхождение Морна. Том 7 - Сергей Леонидович Орлов

совсем оборзел. Цены нам выставил свои, мол, сдаёте мне всю работу по моей цене или ищите, куда девать. Мы попробовали торговать сами. Только какие из нас торговцы, господин Морн. Один обсчитался, другому всучили дрянное серебро, третий неделю на торгу простоял и продал на копейку. Да и Кривой подсуетился, начал на ходоков давить. Берёшь, говорит, у моих скупщиков или покупай в соседних городах. А туда либо самому ехать и работу забрасывать, либо караваном отправлять — а это уже через Щербатого, что не сильно лучше. Вот и получается, куда ни ткнись, везде засада.

— Знакомая история, — сказал я.

— Знакомая, — согласился Корней. — Только теперь Кривой про наш ряд будто забыл. Месяц как его людей тут не видели. Щербатый поборы свернул, Ефимовы люди ходят вежливо, разговаривают тихо. Мы, господин Морн, мужики, может, и не семи пядей во лбу, но не дурные. Понимаем, отчего так стало.

— Корней, я Кривого с Щербатым не ради вас прижал.

— А мне лично всё равно, зачем вы это сделали. Как я уже сказал, для нас главное — дело. А мотивы человека пусть останутся при нём.

Он сделал короткую паузу. И в этот момент кто-то из мужиков сзади негромко буркнул:

— И ещё страховки эти ваши…

Корней кивнул.

— Это да. Я с моими ребятами пятнадцать лет у горна. Каждый второй с обожжёнными руками, у кого ожоги, у кого спина сорвана, у кого глаз молотом отбило. И всю жизнь так: покалечился — сам выкручивайся. А с месяц назад приходит Семён-приёмщик и говорит, можно бумагу оформить. Случилось что в кузне — и сразу выплата идёт. Говорит, графа Морна распоряжение. Я сначала не поверил. Какие выплаты, кто это вообще придумал? Оформил на свой двор, чисто попробовать. А через неделю мой подмастерье руку обварил. Подали бумагу — заплатили в тот же день и без вопросов. Тут уж весь ряд пошёл оформлять.

Я кивнул, как будто всё это было в порядке вещей. Хотя сам вообще не понимал, о чём он вообще говорит.

Кузнецов мы не страховали. Я страховал ходоков, потому что у них смертность как у пехоты на войне. Алхимиков, потому что у Нади в лавке через раз что-нибудь шипит, и однажды это шипящее снесёт ей пол-лица. Ну и с купцами, по-тихоньку, собирался работать. Но вот кузнецов в этом списке точно не было.

Значит, Игнат со Степаном расширили схему сами и не стали об этом мне докладывать. Что, в принципе, логично. Я сам им сказал не дёргать меня по мелочам и приходить только со сложными вопросами. Так что страховка десятка кузнецов действительно была мелочью: обороты копеечные, риск смерти мизерные, выплаты тоже не частые. Так что эта парочка просто оформила людей и не стали грузить меня лишней информацией.

Красавцы, что сказать. Надо будет их потом отметить.

— Если работа опасная, то людей надо защищать. — Я постарался сказать это так, будто я в теме с самого начала. — По-другому никак.

— По-другому, господин Морн, — он усмехнулся, — у нас всю жизнь и было. До вашего появления.

Возразить было нечего. Я обвёл взглядом ряд: восемь мужиков, и у каждого наверняка заготовлена своя история про то, как с моим приездом в Сечь жить стало проще. Корней говорил за всех, а они стояли и подтверждали взглядами, кивками, сменой позы. К чему-то они меня вели, и пора было, наконец, выяснить к чему.

— Ладно, мужики. Допустим, вы правы. Дальше что?

Корней снова сложил руки на груди.

— Дальше, господин Морн, вот что. Восемнадцать дворов у нас на ряду. В каждом дворе мастер, подмастерья, ученики, семьи. Работаем все. Кто оружие куёт, кто инструмент, кто подковы, кто доспех. А кое-кто и по тонкой работе. Вон у Ферапонта гравировка такая, что в столице его ножи с руками бы отрывали. Только не знает про него никто.

Он мотнул головой в сторону одного из мужиков, маленького, жилистого, с очками на носу, единственного, кто стоял в нормальной рубахе без фартука.

— Мастера, значит, есть. Умения хватает. И работать любим.

— А чего нет?

— Хозяина нет, господин Морн. — Корней ответил спокойно, без надрыва, как будто давно для себя этот ответ сформулировал. — И гильдии нет. Просто кузнечный ряд, восемнадцать дворов, и всё. Между собой держим уговор: расценки не сбивать, заказы у соседей не перехватывать, по мелочи помогать друг другу. Сто двадцать лет так и стоим, и до сих пор горя особо не знали. Привыкли без хозяина, чего уж там скрывать.

Я слушал его и понимал, что разговор давно вышел за рамки «почёта». Это была не присяга, а скорее деловое предложение.

— Корней, ну так и стойте дальше. Какой я вам хозяин?

— Так в том-то и штука, господин Морн. Без хозяина нам тяжело, не спорю. Дорого выходит, неудобно, каждый сам за себя крутится. Но идти под Кривого или Щербатого — это для нас позорище, а уж под Гнедича-вора и подавно. Так что лучше тянули бы свою лямку как тянули, чем под этих ложиться. А вот про вас, господин Морн, на ряду разговор пошёл другой. Серьёзный.

Корней посмотрел на меня прямо, не отводя глаз.

— Раньше про Великие Дома мы между собой говорили коротко. Все одной породы. Им до простого человека дела нет, кроме как с него три шкуры содрать. Я этого мнения держался лет тридцать, и ребята мои тоже. — Он повёл подбородком в сторону своих людей. — А с осени пошёл слух, что молодой Морн вроде как не такой. И слух пошёл не от одного-двух языкастых, а отовсюду, да понемногу. Что говорите по-людски, что слово держите, Лиску-карманницу не на кол посадили, а к делу пристроили, что Кривого гнёте постепенно, не наскоком, и Кривой это понимает, оттого и грызни нет. И страховки эти ваши тут же, в один ряд, легли. Так что мы за последние месяцы, господин Морн, и насмотрелись, и наслушались. И у каждого своё понимание было, а вывод, получается, одинаковый.

Я молчал. Возразить на такое было нечем, да и неправильно было бы возражать. Корней не похвалу мне пел, а раскладывал, на чём держится решение восемнадцати дворов. И, судя по тому, как он перевёл дыхание и набрал воздуха, главное он ещё не сказал.

— И потому, господин Морн, пришли мы к вам с просьбой. Возьмите нас под своё крыло. Мы кузнецы, народ простой, в больших делах не сильны и хитростей не плетём. Зато умеем работать руками и умеем быть благодарными тем, кто к нам по-человечески.