Сталин. Шаг вправо - Юрий Николаевич Жуков

всячески избегал слова «индустриализация»: «Сейчас перед нами встаёт во весь рост задача переустройства хозяйства, задача перевода его на новую техническую основу. Эта задача упирается, прежде всего, в задачу изыскания и приложения капитальных средств, средств, идущих на… постройку или закладку новых предприятий, в значительной мере на новой технической основе»[264].

В чём же разошлись правые и левые? Лишь в определении сроков, потребных на индустриализацию. Первые определяли их в десятилетия, а вторые — в годы. Отсюда и принципиальные разногласия в связи с источником финансирования для создания промышленной базы СССР. Ведь за несколько десятилетий вполне можно было накопить потребные средства, не прибегая к жёстким мерам, главным образом за счёт доходов от внешней торговли. За несколько же лет их можно было получить только с помощью принудительных изъятий.

Левые, вслед за Преображенским и подхватившим его теорию Троцким, настаивали на необходимости черпать деньги на индустриализацию «вне комплекса государственного социалистического хозяйства»[265], у новой буржуазии — нэпманов и зажиточных крестьян, остававшихся враждебным пролетариату классом. Неизбежность таких действий объяснял автор теории «первоначального социалистического накопления».

«Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской, — писал он, — является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем менее то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, тем относительно больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на отчуждение части прибавочного продукта досоциалистических форм хозяйства»[266].

Итак, сходясь на необходимости индустриализации, оппоненты расходились в определении не столько сроков её, сколько в более существенном — источнике её финансирования.

Бухарин, полтора года назад призывавший крестьян, вернее кулаков и экономически мощных середняков, обогащаться, не мог, не «потеряв лицо», отказаться от роли их защитников. Но, как оказалось, не смог он и теоретически, с непременными ссылками на Маркса и Ленина, доказать необходимость для пролетарского государства не прибегать к насилию.

Начал было обосновывать свою точку зрения на проблему в рецензии на только что вышедшую книгу Преображенского «Новая экономика», но так и не смог её завершить. Воспарив к горним вершинам теории, утонул в бесчисленных ссылках на Маркса и Ленина. Не сумел уйти дальше общих вопросов методологии[267]. Предоставил возможность поработать за себя своему ученику В.Н. Астрову, одному из пяти членов редколлегии журнала «Большевик», фактически вместе с ещё одним учеником Бухарина, А.И. Слепковым, и делавшим этот политико-экономический орган ЦК ВКП.

Ученик оправдал доверие учителя. В статье «Тов. Преображенский на путях „углублённого исследования”» Астров объявил задачу методологии уже решённой, почему и перешёл к сути вопроса, до которой Бухарин так и не смог дойти.

Астров позволил себе категорически, менторски заявить: «Что такое теория Преображенского?.. Это есть теория экспроприации крестьянства, теория своеобразной „третьей революции, которую диктатура пролетариата должна проводить в деревне”». А далее раскрыл содержание приписываемого Преображенскому, невольно предсказав грядущую коллективизацию: «Раньше или позже вопрос об отчуждении прибавочного продукта перерастёт, превратится в вопрос об „отчуждении” мелкого производителя от средств производства, об экспроприации хозяйства мелкого производителя».

Но завершил же Астров статью весьма странным вопросом, нисколько не вытекавшим из его рассуждений: «Не является ли теория тов. Преображенского оборотной стороной неверия в социалистические пути нашего развития?» И вынес приговор: «Дело именно так и обстоит»[268].

Закончивший Институт красной профессуры Астров не мог не знать азбучных истин марксизма: что крестьяне в Европе исчезли вместе с феодализмом, что большинство их перебралось в города, став наёмными работниками, а меньшинство, оставшись сельской местности, превратились в фермеров. Астров же, вместе с единомышленниками Бухариным, Рыковым, Калининым, пытался остановить неизбежный прогресс. Отстаивал непременность сохранения докапиталистического класса в стране, провозгласившей строительство социализма — социально-экономической формации, продолжавшей развитие человечества от капитализма, а не от феодализма.

Так для кого же Астров, явно выполняя поручение Бухарина, возводил свои антимарксистские построения? Единственно возможный ответ: для всех крестьян Советского Союза. Но прежде всего для тех из них, кто вступил в партию, составив в то время 24,6 % её членов, а кроме того, и для значительной части тех большевиков, кто были рабочими (58,1 %), но стали таковыми совсем недавно, придя в город из деревни. В январе 1924 года рабочих в СССР насчитывалось 1,5 миллиона, и из них 196 тысяч членов партии. А всего два года спустя — уже 2,1 миллиона, включая 621 тысячу вступивших в ВКП[269].

Все они, в лучшем случае малограмотные, коммунисты и беспартийные, перебираясь в города и становясь рабочими, из-за острейшего жилищного кризиса оставляли в деревнях свои семьи. Однако в отпуск приезжали к ним. Даже участвовали в полевых работах, упрочивая смычку на свой лад. Так кем же их следовало считать? Какую политическую линию проводить по отношению к ним — опускающуюся до их уровня сознания, или такую, которая воспитывала бы их, поднимая до истинных пролетариев?

Правые, и в том сомнения не могло и быть, избрали первый вариант, наиболее простой, чем и вызвали праведный гнев левых, ортодоксальных марксистов. Усилили и без того существовавшие разногласия.

…Дискуссия так дискуссия. И потому Преображенскому в номере «Большевика» от 31 августа предоставили возможность опубликовать ответ критикам. Дозволили в который раз объяснить, что он не призывает немедленно ликвидировать крестьянство, ибо это просто невозможно. Сказать, что он лишь считает: «Формула рабоче-крестьянского блока есть, во-первых, формула объединения интересов рабочего и крестьянина против буржуазии, и, во-вторых, формула притупления противоречий интересов между этими двумя классами также в интересах борьбы с буржуазией».

«Притупление противоречий, — продолжал Преображенский, — на этой базе в переживаемый нами период достигается прежде всего, больше всего и вернее всего индустриализацией страны, т. е. со стороны удешевления продукции городской промышленности, со стороны интенсификации земледелия, рассасывания избыточной рабочей силы в деревне, со стороны долгосрочного кредита деревне (который слабая промышленность дать не может) и со стороны производственного кооперирования бедноты»[270].

Тем самым фактически повторил то, что многократно говорил Дзержинский, отнюдь не примыкавший к левым, оставаясь в центристской группе Сталина. Но и это не помогло. Преображенского, а равно и согласных с ним Троцкого и Зиновьева, Каменева и Пятакова за их оценку и прогноз экономического положения страны продолжали рисовать на страницах «Большевика» одной чёрной краской. Изображать отступниками, противниками партийной линии большинства, по твёрдому убеждению таких авторов являвшейся истинно марксистской, ленинской.

Э.Гольденберг в статье «Ответ тов. Преображенскому» не мог не признать очевидное: «Мы берём и будем долго ещё брать у крестьянина его накопления на нужды промышленности, транспорта». Имел в виду и высокий единый сельскохозяйственный налог, и высокие цены на товары широкого потребления. Тут же подчеркнул,