Сталин. Шаг вправо - Юрий Николаевич Жуков

этот не нов. Его ставил ещё ранее один контрреволюционер по имени Истмен в своей книге „После смерти Ленина”. В своей книге он имел наглость сослаться на Троцкого, причём Троцкий вынужден был отмежеваться от него открыто и решительно в печати».

Потом Сталин охарактеризовал статью Ленина по национальному вопросу, отвергшую предложение генсека об унитарной форме будущего советского государства, и октябрьское 1917 года письмо вождя, содержащее характеристику поведения Зиновьева и Каменева. Завершив обзор, выразил своё однозначное отношение к дилемме: «Я стою за их публикацию, чего буду добиваться на XV съезде»[258].

Крупская тут же прервала Сталина. Воспользовавшись только что прозвучавшими словами, предложила ему немедленно прочитать «Завещание», статью и письмо, чтобы «приложить их к протоколу пленума» и тем самым опубликовать их хотя бы крошечным тиражом доступному, к тому же весьма ограниченному кругу читателей. Её поддержал Каменев, заодно поведавший историю обсуждения в ПБ судьбы «Завещания». А Рыков поспешил поставить на голосование «предложение Сталина — разрешить ему процитировать эти документы и включить их в стенограмму пленума». Разумеется, все высказались „за”»[259].

Сталин исполнил решение. Прочитал «Завещание», сделав весьма существенное пояснение.

«Непосредственно после XIII съезда, — раскрыл он ещё одну партийную тайну, — на первом же пленуме нашего ЦК я подал в отставку. Несмотря на мою просьбу об отставке, пленум решил, и мне помнится — единогласно, что я должен остаться на посту генерального секретаря». И дополнил рассказ не менее важным признанием: «Я держался умеренной линии в отношении Троцкого, я отстаивал его оставление в Политбюро, отстаивал вместе с большинством ЦК, и отстоял… Я принял все возможные меры, чтобы умерить пыл товарищей Зиновьева и Каменева, требовавших исключения товарища Троцкого из Политбюро».

Скорее всего, своими объяснениями Сталин хотел снять подозрения в личной заинтересованности сокрытия «Завещания» и попытаться посеять рознь в стане противника. Посчитав такую задачу решённой (если она была), прочитал статью и письмо Ленина. Только теперь без комментариев. И перешёл, наконец, к обсуждавшемуся вопросу — делу Лашевича. Однако посвятил ему всего несколько фраз, повторив сказанное до него. Бездоказательное: «Лашевич от вопросов общей политики перешёл к организации нелегальной общесоюзной фракции, действуя против партии, к организации дела раскола».

Опять отошёл от повестки дня и обратился к разногласиям с меньшинством, сведя их к трём вопросам.

Первый — о крестьянстве. И здесь пошёл на откровенную подтасовку. «К чему сводится политика оппозиции? — вопросил он. — К рассматриванию крестьянства как враждебного лагеря, как колонии, которую нужно грабить вовсю». Полностью исказил тем предложение левых использовать громадные накопления новой буржуазии — нэпманов и кулаков — как единственно возможный источник финансирования индустриализации, вместе с тем настаивавших на укреплении союза с бедняками. Передёрнув, как профессиональный шулер, Сталин открыто выступил на стороне Бухарина, примкнув к правым.

Вторым для генсека стал вопрос о свободе фракций. Тут он почувствовал себя свободнее, ибо мог опереться не только на Ленина, но и на резолюции X, XIII и XIV съездов, воспрещавших любые действия, ведущие к созданию групп или фракций. «Наша партия, — суммировал суть этих резолюций Сталин, против которых оппозиционеры никогда не думали выступать, — должна быть единой, монолитной». Тут же оговорился: «Что не исключает наличия различных мнений». Но не захотел объяснять, где кончается отличное от иных мнение и начинается фракция.

Более того, дальнейшие рассуждения на эту тему привели Сталина к весьма странному выводу. «Если вы, — сказал генсек, — объявите свободу фракций в нашей партии, то вы должны объявить и свободу печати. Стало быть, вы должны обязательно соскользнуть на путь объявления свободы партий в нашей стране, окружённой капиталистическими странами, на путь восстановления буржуазной демократии, на путь ликвидации диктатуры (пролетарской)».

Такого от Сталина, блестяще владевшего логикой, трудно было ожидать. Но именно такая цепочка умозаключений позволяла при желании поставить знак равенства между оппозицией и контрреволюцией.

Третьим вопросом, по мнению генсека разделившим большинство и меньшинство, стал «оппортунистический блок», придуманный Куй-бышевым и теперь подтверждаемый Сталиным, сказавшим: «Блок таких разнохарактерных с виду элементов, как меньшевистская „Рабочая оппозиция”, троцкизм и новая оппозиция (зиновьевская. — Ю.Ж.)… есть реальный источник правой опасности».

А далее генсек и продемонстрировал прекрасное владение логикой. Безупречно перешёл к главному, о чём в тот день и шла речь на пленуме.

«Не из-за этих политических разногласий, — продолжил Сталин, — ставим мы вопрос о выводе Лашевича из ЦК, а Зиновьева из Политбюро… Разногласий у ЦК партии с Троцким гораздо больше, чем с товарищами Каменевым и Зиновьевым… Однако мы не ставим вопроса о выводе товарища Троцкого из Политбюро. Стало быть, дело тут не в политических разногласиях… Новая оппозиция перешла через тот организационно-партийный барьер, который партия не может перешагнуть, не создавая опасности раскола».

Так что же это за «организационно-партийный барьер»?

С объяснениями Сталин не заставил себя ждать. Объяснил сразу: «Одно цело — разногласия с ЦК; одно дело — вести борьбу в ЦК, на съезде. Это терпимо, это, быть может, нужно, может быть, это даже полезно. Совершенно другое — переход от открытой и партийно-законной защиты своих взглядов к постройке нелегальной партии… имеющей свои группы во Владивостоке, в Питере, в Москве, в Одессе, в Нижнем, в Харькове, в Брянске (несколько минут назад Сталин утверждал иное: у новой оппозиции «нет сейчас ни одной местной организации». — Ю.Ж.)… Товарищ Троцкий таких вещей не позволял себе до сих пор».

Из таких слов Сталина оказывалось, что разница между Зиновьевым и Троцким в том, что один из них якобы создавал нелегальную оппозиционную партию, а другой не делал того. Но при этом, как уверяли и Куйбышев, и Янсон, и генсек, оба входили в один и тот же блок, который должен был бы проводить единую политику. К сожалению, никто из сидящих в зале заседания не обратил внимания на столь вопиющее противоречие.

…Как ни говорил Сталин предельно спокойно, как ни был выдержан, до некоторой степени даже корректен, всё же к концу выступления его несомненно искренняя обида прорвалась.

«Чем объяснить, — с горечью произнёс он, — что все декларации заострены на отдельных лицах из ЦК и прежде всего индивидуально на Сталине?.. Чем объяснить, что на Сталина, и именно на Сталина вешают всех собак, обвиняя его во всех смертных грехах, обвиняя его в столкновениях в Политбюро, хотя все знают, что последние два месяца меня не было в Москве, и никогда, кажется, таких столкновений в Политбюро не бывало, как за эти два месяца, — во время моего отсутствия.

Чем объяснить бешеную мощную агитацию оппозиции в районах, сопровождающуюся гнусными легендами, связанными со смертью Фрунзе?»

Даже без выступления Сталина