Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

– Вот если вы, господин, – сказала она, – прочтете мне три раза, знаете, эти стихи Ван Цзяня о «газовом платье и листиках-листиках»[226], то моя болезнь пройдет!

Студент исполнил ее просьбу, и только что он прочел стихи два раза, как девушка схватилась за платье, приподнялась и села.

– Я выздоровела, – сказала она.

Он прочел еще раз, и она стала повторять за ним, грациозно покачиваясь. У студента захватило дух, который куда-то летел и мчался, все выше и выше… Он задул свечу и лег с ней.

Еще не светало, а она уже поднялась.

– Сейчас придет мама, – сказала она.

Действительно, не прошло нескольких минут, как вошла старуха. Увидя, что дочь сидит такая красивая, нарядная и радостная, старуха тоже обрадовалась и успокоилась. Затем она предложила девушке уйти. Та, наклонив голову, молчала. Тогда старуха ушла одна, сказав ей на прощание:

– Раз тебе приятно забавляться с господином, то сама и отвечай!

Теперь только студент стал подробно расспрашивать ее, где и как она живет.

– Мы с тобой, – сказала ему девушка, – друзья, так сказать, попутчики. Поженимся или нет – пока еще не наверное. Зачем тебе нужно знать, где я живу?

Однако парочка слюбилась на диво, и они дали друг другу крепкие клятвы.

Как-то ночью она встала, зажгла лампу и вдруг почему-то взялась за книгу, раскрыла ее, а сама стала грустная-грустная: слезы на глазах так и сверкали. Студент быстро вскочил и спросил, в чем дело.

– Наш отец, – сказала она, – едет и скоро будет здесь. О нашем с тобой деле я как раз гадала по книге: где откроется. И вот мне попалась «Песня о Цзяннани» Ли И[227]. Смысл этих строф нехороший!

Студент принялся утешать ее и объяснять ей смысл стихов:

– Смотри, милая, – говорил он, – первая фраза: «Замуж я вышла – муж мой цюйтанский торговец» – ведь она очень для нас счастлива. Уже первая фраза! Что тут для нас нехорошего?

Дева кое-как повеселела. Поднялась и стала прощаться.

– Ну, пока что разреши, как говорится, «разнять рукава», а то утром, того и гляди, на меня «тысячи человек будут глазеть и пальцами тыкать».

Студент схватил ее за руки. К горлу подступило, и он не мог выговорить ни слова.

– Если, – спросил он потом, – наше милое дело сладится, скажи, где тебя найти, чтобы сообщить тебе?

– Я часто буду посылать кой-кого следить, – отвечала дева. – Сладится или нет, все мне будет известно.

Студент хотел было сойти с лодки, чтобы проводить ее, но она решительно воспротивилась и ушла.

Сейчас же и в самом деле прибыл Му. Студент постепенно рассказал ему все свои дела. Отец решил, что он, очевидно, зазвал к себе гетеру, рассердился на него и давай его бранить и казнить. Однако, произведя точную ревизию в лодке, он обнаружил, что никаких недохваток и выемок не оказалось. Тогда он перестал ругаться.

Однажды вечером, когда старика в лодке не было, вдруг явилась дева. Они свиделись нежно-нежно, хотя ни один не знал, как и что теперь решить.

– Вот что, – сказала она, – быть нам с тобой вверху иль внизу – на то судьба. Подумаем-ка о том, что у нас перед носом. Я временно задержу твою лодку на два месяца, а там поговорим, как дальше поступить.

Перед тем как проститься, они решили, что условным знаком свидания будет пение стихов, и с этого дня, как только старик куда-нибудь уходил, студент сейчас же начинал во весь голос петь стихи, и дева сама собой появлялась.

В четвертой луне судоходство прекратилось, цены на товар упустили свое время, купцы не знали, что делать. Они собрали между собой деньги и отслужили моление в храме Речного Духа. И вот после летнего праздника Прямого Солнца[228] хлынули дождевые воды, и лодки наконец прошли.

Студент, вернувшись домой, весь погрузился в воспоминание, которое довело его до болезни. Старик Му, встревожившись, звал знахарей и врачей, но студент шепнул матери, что эту болезнь не вылечат ни лекарства, ни заклятия – есть только Цю-лянь, ее приход поможет. Старик сначала рассердился на такие речи. Однако чем дальше, тем больной тощал и худел все сильнее и сильнее, так что старик наконец испугался, нанял телегу и повез сына.

И вот они снова прибыли в Чу и причалили с лодкой к прежнему месту. Стали наводить справки у местных жителей, но никто не знал старуху Бай. К счастью, тут-то эта старуха и очутилась в лодке, державшей руль к берегу. Она вышла – и все устроилось.

Старик влез в лодку и, взглянув на Цю-лянь, остался ею в душе своей весьма доволен. Однако, расспросив старуху о месте родины и о происхождении, выяснил только, что у них есть лишь плавучий дом, жилье на воде – и больше ничего.

Затем, пользуясь случаем, старик сообщил о болезни сына и о ее причине, выразив при этом надежду, что дочь старухи придет к ним в лодку и побудет там некоторое время, чтобы дать пройти запущенной болезни. Старуха сказала, что свадьба не решена, и не дала согласия.

Дева, высунувшись половиной лица, внимательно и усердно слушала, что они говорили. В глазах ее стояли слезы, вот-вот готовые упасть на пол. Старуха, видя такое печальное лицо и слыша к тому же, как просит и умоляет старик, тут же согласилась.

С наступлением ночи старик ушел, и дева в самом деле появилась. Она стала у кровати и заплакала.

– Бедный друг мой, – говорила она, – неужели то, что было со мной в прошлом году, пришло теперь и к тебе? Видишь ли, дело в том, что нельзя было не заставить тебя понять и познать, на что это похоже и к чему ведет. Однако твое изнурение, дошедшее до таких пределов, конечно, разом вылечить нельзя… Позволь мне тебе пропеть стишок!

Студент принял это предложение с благодарностью, и дева пропела ему те же стихи Ван Цзяня.

– Да, но ведь это касалось тебя и твоего сердца, – говорил студент. – Разве можно этим лечить обоих нас и достичь успеха? Тем не менее, когда я слышу звук твоего голоса, мой дух уже крепнет и оживает. Попробуй-ка теперь спеть мне, знаешь, это: «Тысячи-тысячи ивовых веток – к западу все протянулись»[229].

Дева исполнила это.

– Ах, как чудесно! – воскликнул больной и похвалил ее. – А вот что, помнишь, милая, как один раз, когда ты читала мне стихи, там встретились слова девушки, срывающей лотосы: «Лотос в бутонах, а запах душистый