Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

Губернатор послал двух курьеров из канцелярии, чтобы они проводили монахов в монастырь. Настоятель Лин-пэй встретил их не очень-то приветливо. Тогда курьеры, видя, как необыкновенно странны эти люди, угостили их на свой счет и остались с ними ночевать.

Один из них спросил иноземцев:

– В ваших западных краях много необыкновенных людей… Вот что, архат[218], нет ли у вас в запасе каких-нибудь фокусов нам показать?

Один из монахов раскатисто захохотал. Потом высунул из рукава руку, и на ладони у него оказалась маленькая пагода, высотой еле-еле до фута. Она была вся в резьбе – прелесть что за вещь!

На стене, в самой отдаленной и высокой части комнаты, был маленький киот[219] для фигуры божества. Монах бросил туда пагоду – и она прямехонько, ровно и определенно туда встала, нисколько не скосясь, не наклонясь… Смотрят теперь – на пагоде лежат мощи Будды и излучают свет, ослепительно сияя на все помещение. Затем он поманил пагоду к себе рукой, и она снова упала в ладонь.

Другой монах засучил рукав и вытянул левую руку, да так, что она удлинилась футов на шесть-семь. Зато правая рука стала сокращаться и сошла на нет.

Затем он вытянул правую руку, и с ней произошло то же, что с левой.

Бай Цю-лянь любила стихи

В Чжили[220] жил студент Му Чань-гун, сын купца Му Сяо-хуаня. Это был умный и способный юноша, имевший пристрастие к чтению. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, то отец, считая ученое дело непрактичным, отправил его учиться делу торговому. И вот он поехал с отцом в страну Чу[221]. Но как только в лодке дел никаких не было, он сейчас же принимался громко распевать стихи[222].

Доехали до Учана[223]. Отец оставил его в гостинице стеречь склад. Студент, воспользовавшись тем, что отец ушел, вынул книги и стал читать стихи, звонко отчеканивая рифмы и цезуры. И в это время он видел в окне какой-то неустойчивый силуэт, словно там был человек, старавшийся незаметно его подслушать. Впрочем, Му на это не обращал особого внимания.

Однажды старик отправился вечером куда-то пить и долго не возвращался. Студент напевал стихи с особым усердием; за окном кто-то все это время прохаживался взад и вперед, и луна освещала эту фигуру с полною отчетливостью. Му это показалось наконец странным; он быстро выбежал за дверь, смотрит – а там стоит красавица лет пятнадцати-шестнадцати, и такая, о которых в свое время было сказано, что они могут губить целые города. Как только она взглянула на студента, сейчас же убежала и скрылась.

Дня через три отец с сыном погрузили товары и повернули на север, к дому. Вечером им пришлось остановиться на берегу озера. Старик куда-то ушел… Появляется какая-то пожилая женщина и говорит студенту:

– Милостивый государь, вы убили мою дочь!

Страшно растерявшись, студент стал спрашивать, что это значит.

– Моя фамилия, если позволите, Бай, – говорила она ему в ответ. – У меня есть молоденькая дочка, которую зовут Цю-лянь. Она отлично понимает литературу и рассказала мне, что ей пришлось в городе услышать ваше чистое чтение стихов. И вот до сих пор она вся в мечте… Доходит до того, что теряет сон и аппетит. Она хочет, видите ли, быть вашей, быть вам женой, и я ничего с ней больше не могу поделать!

Студент в душе своей, конечно, ее уже любил, но, боясь, что отец на него накричит, высказал женщине все это с полною откровенностью. Та не верила и настойчиво требовала, чтобы он дал слово. Студент не соглашался. Женщина пришла в раздражение.

– Послушайте, – кричала она, – у людей бывает так, что если девушка понравится, то сами ищут случая посвататься, засылают сваху и ничего не получают. А теперь я, старуха, сама иду сватать дочь, а он, не угодно ли, не изволит соглашаться! Где еще можно больше осрамиться?.. Пожалуйста, не извольте и думать, что проедете на север!

С этими словами она ушла. Вскоре пришел старик Му. Студент, всячески выбирая выражения получше, сообщил ему о том, что тут было, втайне рассчитывая на согласие. Но старик сказал, что они уже далеко отплыли, да к тому же, добавил он со смехом, о чем тут вообще разговаривать? Разве это серьезно? Просто-напросто у этой девицы, как поется в древних стихах, «в груди весна». Сказал – и прекратил разговор.

Место, где они вечером пристали с лодкой, было очень глубокое, так что все весло уходило в воду. Но вдруг ночью со дна поднялись один за другим камни и песок, и лодка села – двинуться дальше было невозможно.

Каждый год на этом озере обязательно оставался кто-нибудь из купцов зимовать на острове и стеречь его. Весной же, как говорит поэт, «воды персика»[224] разливаются, и, когда никакие другие товары еще не подоспели, все, что доставляется в лодке, можно продать в сто раз против себестоимости. Ввиду этого старик не особенно тужил о таком промедлении, да и не дивился тому, что случилось. Он думал только об одном: как бы на будущий год приехать снова на юг, и, рассчитывая, что придется, пожалуй, опять везти товар, оставил сына здесь, а сам поехал домой. Сын был в душе очень этому рад и только сильно досадовал, что не расспросил, где живет старуха.

Как только свечерело, старуха явилась и вместе со служанкой ввела к нему девушку. Они раздели ее и уложили в постель.

– Вот до чего дошла болезнь у человека, – укоризненно обратилась к нему старуха. – Нечего высокомерно кривляться и делать вид, что вы тут ни при чем!

С этими словами обе ушли. Студент был все время, пока старуха говорила и пока вообще это происходило, в крайнем замешательстве. Теперь он встал, взял свечу и подошел взглянуть на девушку. Она лежала перед ним больная, но полная невинной прелести, осенние волны ее чистых глаз так и катились…

Студент стал осторожно ее расспрашивать. Девушка очаровательно улыбалась, тихо и мило. Студент приставал к ней, чтобы она сказала хоть слово. Девушка проговорила:

– «Ради тебя я страдаю, мой друг, стыдно мне все же тебя»[225]. Можете пропеть это обо мне!

Студент пришел в бешеный восторг и готов был уже приникнуть к ней, но, охваченный жалостью к ее хрупкому и слабому телу, стал трогать ее