Философия как высшее удовольствие - Платон

не очень осмелится утверждать, будто что́ город по своим мыслям полагает полезным для себя, то более всего и принесет ему пользу. А там, о чем говорю, – в справедливом и не справедливом, в святом и не святом, – решаются настаивать, что, по природе, нет ничего, имеющего свою сущность, но все вообще бывает истинным мнением тогда, когда мнится и во сколько времени мнится. И люди-то, не совсем разделяющие[49] положение Протагора, как-то так проводят свое учение. Но у нас, Феодор, к рассуждению привходит[50] другое рассуждение, – к меньшему большее.

Феод. А разве нам недосуг, Сократ?

Сокр. По-видимому. Я и в другое таки время часто размышлял, почтеннейший, но особенно теперь думаю, что людям, после того как они много времени провели в философии, пришедши в суд, естественно казаться смешными риторами.

Феод. Как это говоришь ты?

Сокр. С молодости толкающиеся в судах и других таких местах, против людей, воспитанных в философии и в подобных занятиях, отличны по воспитанию едва ли не так же, как рабы против свободных.

Феод. Как это?

Сокр. Так, что у них, как ты сказал, всегда есть досуг, и они в тишине досуга рассуждают. Подобно нам, в третий уже раз теперь принимающимся за речь после речи, и они, когда привзошедшая нравится им, как и нам, больше, чем предлежащая, не заботятся, длинно или коротко говорят о ней, только бы найти истину. Но говорящие всегда при недосуге, – как бы увлекали их водяные часы, – не позволяют себе рассуждать, о чем желали бы: тут стоит противник, со своею необходимостью[51] и с читаемым обвинением; кроме этого ничего нельзя говорить, и это называют очною ставкой. С речью здесь обвиняемый[52] всегда обращается к господину, сидящему и держащему в руке свиток прав, и препирательств никогда не бывает о стороннем, а о самом деле; часто подвизаются и из-за души. В числе этих случаются люди вкрадчивые и острые, умеющие господину польстить словом и угодить делом, – души маленькие и неправые. Ведь рабство с молодости отнимает у них развитие, прямоту и независимость, заставляя их кривить и в еще нежные души вселяя великое опасение и страх; не умея совмещать этого страха и опасения со справедливостью и истиною, и тотчас обращаясь ко лжи и к обидам друг другу, они крайне искажаются и портятся; и таким образом, не имея ничего здравого в уме, из детей становятся мужами, полными убеждения, что вместе с тем сделались они сильными и мудрыми. Эти-то таковы, Феодор; но хочешь ли, рассмотрим и людей нашего сонма? или, оставив их, опять возвратимся к своему предмету, чтобы, как сейчас только говорили, не злоупотребить и нам слишком много свободою и изменчивостью речей?

Феод. Отнюдь нет, Сократ; рассмотрим. Ведь ты очень хорошо сказал, что, обращаясь в этом сонме, не мы подчиняемся речам; напротив, речи – как бы наши слуги, и каждая из них ожидает, пока, по нашему произволению, она будет доведена до конца; ибо нас, как поэтов, не укорит ни судья, ни зритель, и нет власти, нам предписывающей.

Сокр. Будем, стало быть, если тебе так кажется, говорить только о корифеях: ибо что́ можно сказать о тех-то, которые худо проводят жизнь в философии? А эти с самой молодости не знают дороги ни на площадь, ни туда, где находится суд, или совет, или иное какое место общественного городского собрания; законов и определений, произносимых или написанных, и не видят и не слышат; стремление же к партизанству для получения правительственной должности, сходки, ужины, пирушки с флейтистками и во сне им не грезятся. Хорошо или худо чье-нибудь состояние в городе, приключилось ли кому несчастье чрез предков, либо от мужей, или жен, это ему менее известно, чем то, сколько, по пословице, в море ведер[53]. И он даже не знает, что всего этого не знает; потому что чуждается таких познаний, – не ради молвы, а оттого, что в городе находится и жительствует только его тело, а мысль почитает все это маловажным и ничтожным, и, по словам Пиндара[54], с презрением носясь всюду, измеряет глубину и поверхность земли, взлетает выше неба в астрономии и, внедряясь совершенно во всю природу каждого существа, вообще не нисходит ни к чему близкому.

Феод. Как это говоришь ты, Сократ?

Сокр. Ведь так же, Феодор, астрономничал и Фалес[55], когда, смотря вверх, упал в колодезь, а одна остроумная и шутливая фракийская служанка посмеялась над ним и сказала: небесное-то домогается узнать, а что пред глазами и под ногами у него, того не видит. Эта же насмешка приложима ко всем, которые проводят время в философии. Такой человек, поистине, не знает ни ближнего, ни соседа, – не знает не только, что́ он делает, но и человек ли он или какая скотина. А между тем что́ такое человек и что́ такой природе, преимущественно пред другими, свойственно делать или испытывать, – это он разыскивает и исследует. Понимаешь, Феодор, или нет?

Феод. Понимаю, и ты говоришь правду.

Сокр. Так вот такой-то, сносясь с кем-нибудь частно или публично, друг мой, как я говорил вначале, и будучи принужден, в суде ли то, или в другом месте, рассуждать о предмете, находящемся под ногами или пред глазами, возбуждает смех не только во фракиянках, но и во всяком ином народе, когда, по неопытности, попадает в колодези и в различные затруднительные обстоятельства; и этот срам, дающий понятие о глупости, бывает ужасен. Ведь если бранят его, то он не находит в себе возможности отвечать кому-нибудь бранью, так как не знает ни за кем ничего худого, не занимавшись этим, и в безысходности своей оказывается смешным; а когда хвалятся и величаются другие, – он является не притворно, а действительно смеющимся, и оттого кажется безумным поносителем. Превозносят ли тирана или царя, – ему представляется, что слышит он ублажание одного из пастухов, например свинопаса, или овчара, или какого-нибудь волопаса, который выдаивает много молока; только думает, что животное у тех упрямее и что тем опаснее пасти и доить его: а впрочем, такого рода пастух, от недосуга, необходимо должен быть не менее дик и необразован, как и обыкновенные пастухи, обнесенный на своей горе стеною, будто загоном. Если же слышит он, что кто-нибудь, приобретши десять тысяч, или еще более, плетров земли, владеет удивительным множеством, то ему кажется, что он слышит мелочи, потому что привык смотреть на всю землю. Восхваляют ему и род, говоря, что у такого-то семь богатых дедов; но он думает, что это – похвала людей, смотрящих тупо