Философия как высшее удовольствие - Платон

и узко и, по невежеству, не могущих всегда смотреть на все, и сосчитать, что дедов и прадедов у каждого имелись несчетные мириады, и что в числе их, у кого бы то ни было, часто являлись десятки тысяч богатых и бедных, царей и рабов, варваров и эллинов. Хвалиться же списком двадцати пяти предков и возводить их к Гераклу, сыну Амфитрионову, представляется ему чрезвычайною мелочностью; а что двадцать пятый вверх от Амфитриона и пятидесятый от него самого был таким, каким быть ему пришлось, этому он смеется, так как не могут они об этом поразмыслить и освободиться от суетности несмысленной своей души. Так этот за все подобное бывает осмеиваем толпою, поколику, с одной стороны, кажется гордым, а с другой – не знает, что́ у него под ногами, и при всяком случае впадает в затруднение.

Феод. Ты, Сократ, действительно говоришь быль.

Сокр. А когда сам-то он влечет кого-нибудь вверх, друг мой[56], и кто-либо захотел бы, вышедши из среды вопросов: чем обидел я тебя, или ты меня? войти в рассмотрение самой справедливости и несправедливости, что́ такое каждая из них, и чем отличаются они от всех, либо одна от другой, – или, оставив вопрос: счастлив ли царь, приобретший много золота? рассудить вообще о царствовании, о человеческом счастьи и бедности, каковы они, и каким образом человеческой природе свойственно одно из них приобретать, а от другого убегать; тогда, как скоро тому малодушному, криводушному и сутяжливому человеку надобно дать отчет, он обнаруживает опять обратно противное (философу) свойство. Чувствуя головокружение, вися вверху и с высоты смотря вниз, он, по непривычке, мучится, находится в затруднении, косноязычествует[57] и возбуждает смех не во фракиянках и не в ином каком-либо человеке необразованном, потому что они не замечают этого, а во всех тех, которые получили воспитание, противное рабскому. Таков-то характер того и другого, Феодор: один принадлежит человеку, воспитанному действительно в свободе и в досуге, и этого именно называешь ты философом, а для такого казаться простоватым не составляет вины, и ничего не значит, когда он бывает обязан к рабскому служению, не уметь, например, ни приготовлять дорожный вьюк, ни варить кушанье, ни произносить льстивые речи; а другой во всем этом-то может служить ловко и скоро, да не в состоянии свободно бросить плащ на правое плечо[58], равно как уловить гармонию слов, чтобы правильно восхвалить истинную жизнь богов и счастливых мужей.

Феод. Если бы ты, Сократ, убедил всех, как меня, в том, что́ говоришь, то между людьми было бы больше мира и меньше зла.

Сокр. Но погибнуть злу, Феодор, невозможно[59]; потому что всегда необходимо что-нибудь противное добру. И не в богах утвердилось оно, а обходит по необходимости смертную природу и это место. Потому и надобно стараться как можно скорее уходить отсюда туда[60]. Бегство это есть посильное уподобление Богу; а уподобляться Богу значит делаться справедливым и мудро благочестивым[61]. Но дело очень нелегкое, почтеннейший, убедить, что не для того надобно избегать порока и преследовать добродетель, для чего говорит толпа, – что в них самих должна быть цель подвига, а не в том, как бы казаться не злым, но добрым; ибо это-то мне представляется, по пословице, одной болтовней старух[62]. Истинное же мы выскажем следующим образом: Бог ни в чем и никак не несправедлив, но есть существо всевозможно справедливейшее; и ничто столько не подобно ему, как то, когда кто из нас становится опять самым справедливым. Этим, поистине, определяется как сила человека, так и его ничтожество, бессилие. Знание этого есть мудрость и истинная добродетель, а незнание – невежество и очевидное зло: прочие же кажущиеся превосходства и мудрости в гражданских правительствах бывают суетны, а в искусствах корыстны. Поэтому кто обижает и говорит либо поступает нечестиво, тому гораздо лучше не попускать быть сильным в злодействе; ибо такие увеселяются укоризною и думают слышать в ней, что они не пустые люди, не лишнее бремя земли, но мужи, какие в городе должны быть сохраняемы. Итак, надобно сказать истину, что они тем более таковы, какими не почитают себя, что не почитают. Ведь им не известно, как наказывается неправда, – хотя этого-то не следовало бы не знать. Ибо наказание состоит не в том, в чем они полагают его, – не в ударах и не в смертях, которым эти люди иногда и не подвергаются, хотя бы поступали неправо: оно состоит в том, чего нельзя избежать.

Феод. Что же именно разумеешь ты?

Сокр. Тогда как в природе вещей, друг мой, есть образцы, – один божественный – образец счастья, другой безбожный – образец страдания, – люди, не видящие, что это так, по глупости и крайнему безумию, не замечают, что одному они несправедливыми действиями уподобляются, а от другого отступают, и чрез это, проводя жизнь соответствующую тому, которому уподобляются, несут наказание. И скажи мы им, что, если не расстанутся они со своею способностью, – по смерти, то́ чистое от зол место не примет их, и им достанется всегда проводить жизнь, подобную здешней, – как злым, обращаться со злыми: – эти умники и хитрецы будут слушать такие предостережения, без сомнения, будто от каких-нибудь безумцев.

Феод. И очень-таки, Сократ.

Сокр. Да, знаю, друг мой. С ними, однако ж, случается нечто одно: если должны бывают они в частном разговоре дать и принять отчет в том, что́ порицают, и хотят мужественно выдерживать беседу долгое время, а не убегают малодушно; то, – странно, почтеннейший, – им наконец не нравятся собственные их речи, и та риторика как-то увядает, так что они оказываются ничем не лучше детей. Но оставим это, как замечание, сказанное мимоходом; потому что иначе постоянный наплыв их будет удалять нас от начального предмета. Возвратимся к прежнему, если это и тебе кажется.

Феод. Мне-то, Сократ, не неприятно слушать об этом; потому что человек моего возраста легче следует за речью. Впрочем, если тебе угодно, возвратимся.

Сокр. Слово свое мы простерли, помнится, до того места, где встретились с людьми, которые, говоря, что сущность движется и что всегда кажущееся всякому то́ и есть для того, кому кажется, хотят утверждать это как по отношению к прочему, так не менее и по отношению к справедливому, – что какое, то есть, делает город постановление, как ему кажущееся, то́ для постановляющего, пока постановленное стоит, и есть всего более справедливое. Что же касается до добра, то никто еще не имеет столько мужества, чтобы осмелился настойчиво утверждать, будто бы все, что постановляет у себя город в видах пользы, действительно