Философия как высшее удовольствие - Платон

class="sup">[46], во‑первых, снова за прежнее, и посмотрим, правильно или неправильно досадовали мы и укоряли то рассуждение, что оно по разумности делало самодовлеющим всякого, тогда как Протагор согласился с нами, что некоторые, относительно лучшего и худшего, превосходят других, и что эти именно – мудрецы. Не так ли?

Феод. Да.

Сокр. И если он сам лично соглашался, а не мы, помогающие, допустили это его именем, то признанное им не следовало бы опять браться доказывать; но, может быть, кто найдет, что мы не вправе соглашаться за него. Посему хорошо будет яснее условиться касательно настоящего пункта; ибо не малое различие, так ли быть этому или иначе.

Феод. Ты говоришь справедливо.

Сокр. Такое условие кратчайшим образом возьмем мы не иначе, как из собственных слов Протагора.

Феод. Как?

Сокр. Вот как. Кажущееся всякому, говорит он, – это и есть для того, кому кажется.

Феод. Конечно, говорит.

Сокр. Так во́т и мы, Протагор, высказываем мнения человека, или лучше – мнения всех людей, и полагаем, что нет никого, кто в одном не почитал бы себя мудрее прочих, а в другом – прочих мудрее себя, и в величайших особенно опасностях, когда восстают бури, или на войне, или в болезнях, или на море, не смотрел бы на правителей, в своем роде, будто на богов, ожидая от них спасения и приписывая им превосходство не в чем более, как в знании. Да и все человеческое полно тем, что люди ищут учителей и правителей то для себя, то для прочих животных и для поделок, в той мысли опять, что они способны и учить, способны и управлять. А во всем этом что́ иное, скажем, скрывается, как не то, что люди признают в себе и мудрость и невежество?

Феод. Не иное.

Сокр. Мудрость же не почитают ли они истинною мыслью, а невежество – ложным мнением?

Феод. Как же.

Сокр. Что же мы сделаем, Протагор, с твоим положением? Скажем ли, что мнения у людей всегда справедливы, или иногда справедливы, иногда ложны? Ведь из того и другого, вероятно, следует, что они не всегда справедливы, но что бывают те и эти. Смотри-ка, Феодор, захотел ли бы кто из последователей Протагора, или сам ты, спорить, что никто не почитает другого ни невеждою, ни человеком, питающим ложное мнение?

Феод. Невероятно, Сократ.

Сокр. И однако ж к этой необходимости приходит положение, что человек есть мера всех вещей.

Феод. Как же так?

Сокр. Когда ты, обсудив что-нибудь сам с собою, открываешь мне свое о чем-либо мнение, тогда это мнение, по положению Протагора, для тебя должно быть истинным; а нам-то, прочим, точно ли нельзя быть ценителями твоего суждения, будем ли мы судить, что твое мнение всегда верно, или множество людей противопоставит тебе собственные мнения, – в той мысли, что ты судишь и думаешь ложно?

Феод. Клянусь Зевсом, Сократ! В самом деле, нет числа таким, как говорит Омир[47], которые чрезвычайно беспокоят меня.

Сокр. Что же? хочешь ли, скажем, что тогда ты, по твоему мнению, говоришь правду, а по мнению бесчисленного множества людей, – ложь?

Феод. Из твоих слов это необходимо следует.

Сокр. Что же для самого Протагора? Если и сам он не думал, что человек есть мера, и люди действительно так не думают, – не необходимо ли, что ни для кого нет той истины, которую он написал? А когда сам-то он думал, только толпа не разделяет его мыслей, – то знаешь ли, во‑первых, что чем больше тех, которым не кажется, нежели тех, которым кажется, тем больше не существующего, нежели существующего?

Феод. Необходимо, если с каждым мнением в самом деле будет соединяемо существование и несуществование.

Сокр. А потом вот и это великолепно. Протагор, вероятно, соглашается признавать истинными мнения всех, которые противополагают его мнению свои собственные и ими утверждают его лживость.

Феод. Конечно.

Сокр. Так не соглашается ли он, что его мнение ложно, если согласен, что те говорят правду, которые признают его ложным?

Феод. Необходимо.

Сокр. Другие-то не соглашаются, что они лгут?

Феод. Конечно нет.

Сокр. А тот-то опять уступает, судя по написанному им, что и это мнение верно?

Феод. Явно.

Сокр. Стало быть, со всех сторон, начиная с Протагора, возникнет сомнение, и он-то особенно допустит его. Когда будет положено, что мнение того, кто говорит противное, справедливо, тогда и сам Протагор согласится, что ни собака, ни любой человек не есть мера ни одной вещи, которая не познана. Не так ли?

Феод. Так.

Сокр. А если все будут сомневаться, то Протагорова истина ни для кого не будет истинною, – ни для иного кого-либо, ни для самого Протагора.

Феод. Мы уже слишком, Сократ, нападаем на моего друга.

Сокр. А между тем неизвестно, друг мой, пройдет ли нам это даром. Ведь, по всей вероятности, он как старше, то и мудрее нас. Что́, если вдруг покажется он из земли по самую шею? – прежде чем опять погрузится и уйдет назад, вероятно, сильно побранит и меня, говорящего вздор, и тебя, соглашающегося со мною? Так нам необходимо, думаю, воспользоваться самими собою, каковы мы ни есть, и что́ покажется, то всегда и говорить. Вот и теперь, иное ли что скажем, кроме следующего: кто бы то ни был, всякий согласится по крайней мере в том, что из людей бывает один мудрее другого, бывает и невежественнее?

Феод. И мне то же кажется.

Сокр. Что ж? Устоит ли и так-то особенно то мнение, которое мы изложили, помогая Протагору: что, то есть, многие вещи, какими кажутся, таковы и есть для каждого, – теплые, сухие, сладкие, и всякие того же рода? Ведь если по отношению к чему Протагор уступит, что один человек преимущественнее другого, то, конечно, по отношению к здоровому и болезненному, охотно скажет, что ни бабенка, ни мальчишка, ни зверек, не зная, что́ им здорово, не способны вылечить самих себя, и где как, а уж здесь-то один будет превосходнее другого.

Феод. Мне кажется, так.

Сокр. То же и относительно дел политических[48]: прекрасное и постыдное, справедливое и не справедливое, святое и не святое, – что́ из этого каждый город, по своим мыслям, полагает законным для себя, то́ для каждого и есть на самом деле, и в этом отношении ничем не мудрее ни гражданин гражданина, ни город города. Но в определении полезного и не полезного для себя, – если где опять, то здесь Протагор согласится, что советник превосходнее советника и одно определение города, для истины, превосходнее другого, и