Философия как высшее удовольствие - Платон

Теэт. Да.

Сокр. И если при этом иное смешается с иным и иным, то родит не то же, а другое?

Теэт. Конечно.

Сокр. Давай же говорить обо мне, о тебе и о всяком, – хотя бы, например, о Сократе здоровом и о Сократе больном. Этот подобен ли, скажем, или не подобен тому?

Теэт. То ли ты говоришь, что целого больного Сократа сравниваешь с тем целым здоровым Сократом?

Сокр. Прекрасно понял. Я говорю это самое.

Теэт. Так не подобен.

Сокр. Следовательно, как не подобен он, то и другой?

Теэт. Необходимо.

Сокр. Скажешь то же и о спящем, видно, и обо всем, о чем мы сейчас рассуждали?

Теэт. Скажу.

Сокр. Так всякая вещь, имеющая способность что-нибудь делать, как скоро захватит Сократа здоровым, подействует на меня, как на другого, а когда больным, как на другого?

Теэт. Почему же не быть этому?

Сокр. И с обеих сторон произведем мы другое, – я страдающий и та действующая?

Теэт. Как же.

Сокр. Когда я пью вино в состоянии здоровья, не представляется ли оно мне приятным и сладким?

Теэт. Да.

Сокр. Потому что, согласно с прежними соглашениями, действующее и страдающее производят сладость и чувство, и оба эти произведения приходят в совместное движение: чувство, исходя от страдающего, делает чувствующим язык; а сладость, принадлежа вину и движась вокруг него, делает то, что вино бывает и представляется здоровому языку сладким.

Теэт. Прежние наши соглашения были, конечно, таковы.

Сокр. А когда Сократ болен, не правда ли, что вино с первого же раза застает его поистине не тем? Ведь подходит-то оно к не подобному.

Теэт. Да.

Сокр. Тогда и Сократ в таком состоянии, и питье вина, конечно, произведут другое: относительно к языку – чувство горечи, а относительно к вину – происходящую и движущуюся горечь; и вино будет не горечью, а горько, я же – не чувством, а чувствующим.

Теэт. Совершенно так.

Сокр. И я, чувствуя так, никогда не сделаюсь иным; потому что у иного – иное чувство, а иное чувство делает измененным и иным того, кто чувствует. Да и действующее на меня, сошедшись с иным чем-либо и производя то же, не останется таким же; потому что, от иного рождая иное, оно сделается измененным.

Теэт. Так.

Сокр. Ни я сам для себя, ни то само для себя не будет таким.

Теэт. Конечно, не будет.

Сокр. Ведь когда я чувствую, чувствовать-то мне необходимо что-нибудь; потому что быть чувствующим и ничего не чувствовать невозможно. Да и то бывает в отношении к чему-нибудь, что́ бывает или сладким, или горьким, или чем-либо таким; потому что сладкому ни для чего не быть сладким нельзя.

Теэт. Без сомнения.

Сокр. Так остается нам, думаю, если существуем, существовать, если бываем, бывать одно для другого; потому что необходимость хотя и связывает нашу сущность, однако ж связывает ее не с чем иным, и не с нами самими. Следовательно, нам остается быть связанными только взаимно; так что если называют что-либо существующим, или бывающим, то надобно говорить, что это существует или бывает в отношении к чему-нибудь, от чего-нибудь, для чего-нибудь; а что есть нечто существующее или бывающее само по себе, – того, как показывает изложенное нами рассуждение, не следует ни самому говорить, ни от другого принимать.

Теэт. Без сомнения, Сократ.

Сокр. Так не правда ли, что действующее на меня находится в отношении ко мне, а не к иному чему-либо, и что я чувствую его действие, а не иной кто-нибудь?

Теэт. Как же иначе?

Сокр. Следовательно, мое чувство верно для меня; потому что оно всегда принадлежит моей сущности. И я, по Протагору, судья как сущего во мне, поколику оно существует, так и не сущего, поколику оно не существует.

Теэт. Походит.

Сокр. Итак, если я не ошибаюсь и не сбиваюсь с пути мыслью относительно сущего или бывающего, то как мне не знать того, что́ я чувствую?

Теэт. Никак нельзя не знать.

Сокр. Стало быть, ты прекрасно сказал, что знание есть не иное что, как чувство: к этому приходит оно и по Омиру[30], Гераклиту и их последователям, – что все течет наподобие реки; к этому – и по мудрейшему Протагору, – что человек есть мера всех вещей; к этому – и по Теэтету, что если так, то познание есть чувство. Не правда ли, Теэтет? Скажем ли, что это-то – как бы вновь тобою рожденное и мною воспринятое дитя? Или как будешь говорить?

Теэт. Необходимо так, Сократ.

Сокр. Каков бы ни был этот плод, мы однако ж, как видно, кое-как родили его. Но после родов надобно нам своим словом по надлежащему обежать вокруг оба соединенные с ними поприща[31], и смотреть, чтобы рожденное не скрыло от нас чего-нибудь недостойного питания, чего-нибудь пустого и ложного. Или ты думаешь, что твое непременно надобно воспитывать, а не выкидывать? Будешь ли ты смотреть терпеливо, как станут испытывать его, и не рассердишься ли сильно, если отнимут у тебя этого как бы твоего первенца?

Феод. Теэтет будет терпелив, Сократ; потому что вовсе не упорен. Но говори, ради богов. Неужели опять не так?

Сокр. Ты подлинно охотник до рассуждений и очень добр, Феодор, если думаешь, будто я какой мешок речей и будто мне легко вынуть из него одну и сказать, что раскрытое мнение не годится. Ты не обращаешь внимания на происходящее и не замечаешь, что всякое рассуждение выходит не от меня, а от моего собеседника; я же ничего больше не знаю, кроме малости – принимать всякое слово от другого мудреца и скромно рассматривать его. Вот и теперь я буду допытываться этого от него, ничего не говоря сам.

Феод. Ты прекрасно говоришь, Сократ; так и делай.

Сокр. Знаешь ли, Феодор, чему удивляюсь я в друге твоем Протагоре?

Феод. Чему?

Сокр. Прочее, что он сказал, мне очень нравится, – что́, например, всякому кажется, то́ и есть; но началу его слова я удивился: почему, начиная свою Истину[32], не сказал он, что мера всех вещей есть свинья, кинокефал или иное, еще более странное из чувствующих животных. Такое начало говорило бы нам великолепно и весьма презрительно, показывая, что, тогда как мы удивляемся этому человеку за его мудрость, будто Богу, он по своему разумению не лучше не только прочих людей, но и лягушечьего помета. Или как скажем, Феодор? – Ведь если для каждого истинно будет то, что представляется его чувству, и один не