Философия как высшее удовольствие - Платон

Теэт. Вероятно.

Сокр. Стало быть, то и другое надобно назвать иным.

Теэт. Должно быть.

Сокр. Чем же бы еще могло быть знание? Надобно, как видно, говорить опять сначала. А между тем что́ тут будем делать[38], Теэтет?

Теэт. Относительно чего?

Сокр. Мы оказываемся похожими на трусливого петуха; отскочили и поем прежде победы.

Теэт. Как это?

Сокр. Мы походим на тех спорщиков[39], которые соглашаются между собою относительно принятого ими значения имен и таким образом в рассуждении любят брать верх. Называя себя не борцами, а философами, мы и не сознаем, что делаем одно и то же с теми сильными мужами.

Теэт. Я еще не понимаю, как ты говоришь.

Сокр. А вот постараюсь объясниться относительно того, что́ думаю-то. Ведь мы спрашивали, действительно ли тот, кто узнал и помнит что-либо, не знает, и доказав, что видевший и зажмурившийся помнит, хотя не видит, заключили, что не видевший есть вместе и помнящий: а это невозможно. Таким образом положение Протагорово и твое, что знание и чувство – одно и то же, потеряно.

Теэт. Явно.

Сокр. Но не было бы, думаю, потеряно, друг мой, если бы отец этого положения был жив: он сильно защитил бы его; а теперь над сиротою-то мы издеваемся. Да вот и оставленные Протагором попечители, из которых один – этот Феодор, не хотят помочь ему. Так должно быть, ради справедливости, мы сами окажем ему помощь.

Феод. Попечитель его не я, Сократ, а более Каллиас[40], сын Иппоника. Мы же от простых речей скоро как-то уклонились к геометрии. Впрочем, все-таки будем тебе благодарны, если поможешь ему.

Сокр. Прекрасно говоришь, Феодор. Вникай же в мою-то помощь. Ведь кто не будет обращать внимания на те слова, которыми мы большею частью привыкли утверждать и отрицать, тот может давать согласие на положения, еще ужаснее сейчас допущенных.

Феод. Обращайся к нам обоим, но отвечает пусть младший; потому что ошибаться ему менее неприлично.

Сокр. Так я предлагаю ужаснейший вопрос. Он, думаю, что-то такое: возможно ли, чтобы один и тот же человек, зная нечто, не знал того, что́ знает?

Феод. Что будем отвечать на это, Теэтет?

Теэт. Я-то думаю, что, вероятно, невозможно.

Сокр. Да, если видение-то сочтешь знанием. В самом деле, что сделаешь ты с этим неизбежным вопросом, держимый им, по пословице, будто в колодезе[41], когда какой смельчак, зажав рукою один твой глаз, спросит: видишь ли ты зажатым глазом свое платье?

Теэт. Не скажу, думаю, этим-то; но другим – конечно.

Сокр. Так правда ли, что то же самое ты видишь и не видишь?

Теэт. Как-то так.

Сокр. Не этого требую я, скажет он, и не о том спрашиваю – как, а то ли: – правда ли, то есть, что что́ ты знаешь, того и не знаешь? Теперь тебе представляется, что чего не видишь, то́ видишь. Но ты уже согласился, что видеть значит знать, а не видеть – не знать. Заключай же из этого, что́ у тебя выходит.

Теэт. Я заключаю, что из моего положения вытекают противные следствия.

Сокр. А ведь может быть, почтеннейший, что ты испытаешь и много таких затруднений, если кто спросит тебя: можно ли знать одно и то же остро и тупо, вблизи знать, а издали не знать, знать твердо и слегка, и будет предлагать другие бесчисленные вопросы, – которыми этот пращник[42], вдающийся в споры по найму, закидает тебя из своей засады, как скоро ты положишь, что знание и чувство – то же самое: нападая на твой слух, на твое обоняние и на прочие чувства, он будет опровергать тебя настойчиво и не отпустит, пока, связанный им, ты не удивишься многожеланной его мудрости и, попавшись к нему в руки, запутавшись в его сети, не откупишься деньгами, сколько нужно будет их по твоему и его мнению. Но ты, может быть, скажешь: каким же словом Протагор поможет своим положениям? Не попытаться ли показать это?

Теэт. Конечно.

Сокр. Все, что мы говорим с целью помочь ему, он, думаю, соберет в одно, и, выражая нам презрение, скажет: этот добряк Сократ, – когда какой-то ребенок, испуганный его вопросом: возможно ли, чтобы один и тот же одно и то же помнил и не знал, от страха отвечал отрицательно, потому что не мог предвидеть следствий, – в своих рассуждениях поднял на смех меня. А это, пустейший Сократ, бывает у тебя вот как: когда ты которое-нибудь из моих положений исследываешь чрез вопрос, и спрошенный, ответив, как ответил бы я, ошибается, тогда опровержен я; а как скоро иначе, – опровержен сам спрошенный. Между тем согласится ли, думаешь, кто-нибудь с тобою, что память о впечатлениях удерживает впечатления такими, каковы они были, когда воспринимались, у того, кем более не воспринимаются? – Далеко не так. Или опять, усомнится ли кто-нибудь допустить, что возможно одно и то же знать и не знать? Или, если побоится этого, уступит ли когда-нибудь, что изменившийся будет тот самый, каким был до изменения? Скорее ли допустим, что есть который-нибудь, а не которые-нибудь, и эти не делаются бесчисленными, как скоро происходит изменение, – если уж ловли имен-то должно избегать? Нет, почтеннейший, скажет он, к тому, что́ я говорю, приступай честно: докажи, если можешь, что у каждого из нас не особые свои чувства; или, когда они и особые, все-таки являющееся представляется не ему одному; или, если надобно называть что-нибудь бытием, все-таки являющееся есть бытие не для него одного. А что ты говоришь о свинье и кинокефале, то не только сам свинствуешь, но и слушателей своих располагаешь делать то же относительно моих сочинений, – и такой поступок твой не хорош. Конечно, я утверждаю, что истина такова, как она описана мною: что, то есть, каждый из нас есть мера существующего и не существующего, и один от другого этим самым действительно до бесконечности различен, так как для одного есть и является то, для другого – иное; но я далек от того, чтобы не признавать ни мудрости, ни человека мудрого; напротив, того самого и я называю мудрецом, кто, если кому из нас представляется и есть зло, помогает это представляющееся и существующее превратить в добро. Притом не привязывайся в моем учении к слову, но узнай еще яснее, что́ я говорю, вот с какой стороны. Припомни, например, что́ было сказано прежде: что, то есть, больному представляется горькою пища, которую он вкушает, и что такова она и есть; а у здорового