Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

Клейст вздохнул. Он снова посмотрел на карту, на яркие стрелы «Фредерикуса», и вдруг произнёс то, что мучило его весь день:

— Пятьсот метров… Это расстояние прямого выстрела из миномёта, Курт. Русские батальонные миномёты бьют на три с половиной километра. Что, если они не полезут через проволоку? Что, если они просто накроют нам цистерны с расстояния?

Цейтцлер замер. Такого ракурса он не рассматривал. Стандартная тактика борьбы с партизанами подразумевала отражение атак на объект, а не дальний обстрел.

— Господин генерал-полковник, — медленно проговорил он, — для точного миномётного огня нужны корректировщики. В степи, без ориентиров, навесная стрельба с закрытых позиций — это лотерея. Наши артиллерийские офицеры не верят, что у русских диверсантов есть такая подготовка. Это слишком сложно.

— Надеюсь, — сухо отрезал Клейст. — Надеюсь, этого достаточно, Курт. Потому что если ошибаетесь вы, ошибаемся мы все.

Украина. Лесной массив в районе балки Водяная (35 км юго-восточнее Полтавы). 8 мая 1942 года. 22:30.

В густой, непроглядной тени степной лесополосы, где ветви старых дубов сплетались в чёрный шатёр, заглушили моторы три крытых грузовика: это были самые массовые грузовики вермахта — «Опель-Блитц» с бортовыми знаками. Степная ночь дышала прохладой, гулом ночных птиц, треском кузнечиков и сухим, горьковатым запахом полыни и перепревшей листвы.

Командир 1-го отряда 19-й бригады НКВД капитан Семенов бесшумно спрыгнул с подножки «Опеля» на мягкую, пружинистую траву. За ним, без единого лишнего звука — только приглушённый шелест хлопчатобумажной формы и глухой, тяжёлый стук снаряжения о дерево кузова — из машин высыпали тридцать бойцов. Они двигались с отточенной слаженностью, отработанной за месяцы тренировок. Ни одного кашля, ни одного бряцанья фляги.

— Построиться у капота, — приказал Семенов. Голос его, тихий и резкий, как удар кнута, пробил тишину.

Бойцы мгновенно образовали полукруг. Третий грузовик остался в овраге в двухстах метрах — замаскированная резервная машина с рацией, боезапасом и носилками на случай, если основные придётся бросить.

К Семенову подошёл старший лейтенант Кравцов — коренастый сибиряк с обветренным лицом и пальцами, намертво сросшимися с угломером миномёта. Он уже успел навести порядок среди миномётчиков.

— Район разведкой доследован, товарищ капитан, — вполголоса доложил Кравцов, расстёгивая планшет. — Впереди за балкой, в трёх с половиной километрах по азимуту, — тыловая база заправщиков 1-й танковой армии. Бывший гравийный карьер. Там запеленговано шестнадцать железнодорожных цистерн и не менее пятидесяти автоцистерн «Боргвард» и «Мерседес». Топлива — миллионы литров. Территория обнесена колючей сеткой в три ряда, стоят четыре прожектора, по периметру ходят часовые из 454-й охранной дивизии. Внутренний периметр закрыт наглухо, есть зенитные счетверёнки.

Семенов посмотрел на часы. Светящиеся стрелки циферблата показывали 22:42. До запланированного часа «Ч» оставалось восемнадцать минут.

— Немцы думают категориями сорокового года, — произнёс Семенов, и в его голосе послышалась едва заметная усмешка. Он вспомнил слова Гридня, сказанные на инструктаже под Гребёнкой. — Они перекрыли пятьсот метров вокруг цистерн и сидят довольные. Думают, мы попрём на их прожекторы с ножами и термитом, как под Лемболово. А мы им подарим три километра воздухом.

Семенов повернулся к миномётчикам:

— Кравцов! Батарею к бою. Четыре ствола. Прицел по координатам «Скала-4» — триста сорок семь, двадцать два. Работаем зажигательными и осколочно-фугасными. Боекомплект — пятьдесят мин на ствол. Залповый темп — максимальный, без остановки. На всю работу — две с половиной минуты. В двадцать три ноль две мы должны уже свёртываться и уходить. Ни секундой позже.

— Есть, товарищ капитан! — Кравцов развернулся к бойцам, и его голос, обычно спокойный, зазвенел сталью: — Расчёты, к машине! Миномёты на грунт!

Из кузова грузовика на траву мгновенно перекочевали четыре тяжёлые опорные плиты, двуноги-лафеты и воронёные 82-мм стволы батальонных миномётов БМ-37. В кромешной темноте, где безлунное небо не давало ни проблеска, бойцы работали на ощупь, с закрытыми глазами — месяцы тренировок в подмосковных центрах «Школы Гридня» довели каждое движение до автоматизма. Собирали плиты, с глухим стуком вколачивали сошники в плотный, спекшийся за день степной грунт, выставляли углы возвышения по угломеру. Механика дыхания батареи была отточена до секунды.

Пока миномётчики готовили позиции, взвод прикрытия под командованием старшины Громова, бывшего пограничника с нашивками за Хасан, вытаскивал из кузова «Опеля» продолговатые зелёные ящики с надписью «Осторожно. Взрывчатка».

— Громов, — Семенов подошёл к старшине, когда тот уже вскрывал ящик. — Встречную группу берёшь на себя. Где ставишь «подарки»?

Громов, бережно вынимая из ящика плоскую прямоугольную мину МОН-50 на складных ножках, ответил без тени сомнения:

— На выходе из балки, на проселке к Полтавскому шоссе, товарищ капитан. Просёлок там узкий, между двумя лесополосами. Если немецкие броневики из караулки рванут на вспышки — они пойдут ровно по этой дороге. Наша разведка установила, что все объезды заминированы ими же, так что выбора у них нет. Я поставлю веером четыре «монки» на растяжках и две снайперские пары с СВТ и «Брамитами» в охоте. Мы их там вырежем за полминуты. Гарантирую.

— Отлично. Работайте. И помни: фрицы после первого взрыва тупеют на тридцать секунд. Используй это.

В 22:48 четыре миномёта стояли на позициях, вкопанные в землю с ювелирной точностью. Около каждого ствола ровными штабелями лежали открытые ящики с минами — зелёные каплевидные корпуса, похожие на чёрные крупные жёлуди. Бойцы уже открутили предохранительные колпачки со взрывателей и вставили дополнительные пороховые заряды на хвостовики для увеличения дальности.

Кравцов поднял руку, глядя на стрелку секундомера. Бойцы замерли. Слышно было только, как ветер шелестит в дубовой листве и где-то далеко ухает ночная птица.

Красная секундная стрелка пересекла отметку «12», а часовая стала на «11».

— Батарея… По немецкой базе ГСМ… Зажигательными и фугасными… — Кравцов перевёл дух. — Темпом… Огонь!

Первый выстрел прозвучал не как громкий взрыв, а как глухой, металлический хлопок, похожий на удар тяжёлого молота по дну бочки — «Тпппуууук!». Из ствола вырвался сизый, едкий дымок, и 82-мм мина, срываясь в чёрное майское небо, запела свою долгую, унылую, нарастающую песню.

Через секунду хлопки слились в сплошную, барабанную дробь:

«Тппук! Тппук! Тппук! Тппук!»

Четыре расчёта работали как одержимые. Заряжающие, не разгибаясь, подхватывали из ящиков тяжёлые каплевидные мины и ритмично, с глухим стуком, опускали их стабилизаторами в жерла раскалённых стволов. Наводчики, припав к прицелам, лишь чуть подправляли наводку после каждых десяти выстрелов, когда опорные плиты глубже уходили