Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

всё было кончено. Три немецких бронетранспортёра застыли неподвижными стальными гробами на дороге, а их десант и экипажи были мертвы или тяжело ранены. Два мотоцикла дымились в кювете. Ни один немецкий солдат не успел сделать даже прицельного выстрела.

— «Монки» сработали на ура, старшина, — шепотом проговорил молодой снайпер, перезаряжая СВТ. Руки его дрожали от адреналина, но голос был твёрд.

— Сворачиваемся, — отрезал Громов, деловито ощупывая трофейные планшеты убитого гауптмана. — Забираем рации, карты, коды — и в машины. Гридень предупреждал: немец дурак первые три дня, потом опомнится и поднимет авиацию. Нам нужна минута форы.

Через три минуты отряд Громова, тихо переговариваясь и волоча трофейный пулемёт MG-34, догнал основные грузовики Семенова. Резервный «Опель» уже ждал их на обратном маршруте, пристроившись в хвост колонны. Колонна на малой скорости, не включая фар, растворилась в бескрайних степных балочных системах Полтавщины, оставив за спиной зарево пожара, которое было видно за пятьдесят километров.

Берлин. Здание Имперской канцелярии. 10 мая 1942 года. 09:00.

В кабинете Гитлера висел тяжёлый, спёртый воздух, пропитанный аптечным запахом лекарств, пота, озона от беспрерывно гудящих вентиляторов и запахом страха. Курить в присутствии фюрера строго запрещалось, и от этого нервозность присутствующих генералов ОКВ только возрастала до предела. Адъютанты стояли по струнке у стен, боясь вздохнуть.

За огромным дубовым столом, заваленным оперативными картами и нераспечатанными пакетами с «Тотальной войной», сидел Адольф Гитлер. Перед ним лежала срочная молния из штаба группы армий «Юг», подписанная лично фельдмаршалом Боком и генералом Клейстом. Бумага была мятая, с пятнами пота.

— Это катастрофа… — прошипел Гитлер тихо, но с такой ледяной злобой, что у генералов похолодели спины. Его левое веко нервно дёргалось, как у больного. — За последние сорок восемь часов под Полтавой, Харьковом и Славянском уничтожено сорок процентов всех армейских запасов горючего! Сорок процентов, герр Кейтель! Вы понимаете, что это значит? Это не просто цифры! Это мои танки! Моя победа!

Генерал-фельдмаршал Кейтель переступил с ноги на ногу, не смея поднять глаза на фюрера. Его безупречный мундир казался ему саваном.

— Мой фюрер… Генерал Клейст докладывает… — начал он, но Гитлер перебил его, вскочив из-за стола.

— Клейст⁈ Клейст обещал мне «второй Киев»! А теперь он молит о двух неделях отсрочки, чтобы подвезти топливо из Румынии! Пока он молит, русские Тимошенко пойдут в наступление! Это предательство! Это саботаж!

В разговор, стараясь держаться спокойно, вмешался Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, стоявший у окна. Он был бледен, но безупречно собран.

— Мой фюрер, позвольте мне внести ясность. Это не случайность и не саботаж. Это опять они. Это диверсионные бригады «Школы Гридня». Мы наконец идентифицировали их почерк по трофейным картам, захваченным в уничтоженном бронетранспортёре. Они скопировали тактику, которую применили против финнов, но адаптировали её под степь. Они не режут часовых — они уничтожают инфраструктуру с дальних дистанций. Их миномётные группы работают по наводке с земли, без радиосвязи, без корректировщиков в воздухе. Если мы не остановим их за три дня, операция «Фредерикус» сорвётся, не начавшись. Танки Паулюса и Клейста просто застрянут без горючего в первые же часы наступления.

Гитлер резко повернулся к Гиммлеру. Его лицо исказилось гримасой ярости и подозрения.

— Ты докладывал мне, что твои эсэсовские «айнзатцгруппы» перекрыли все балки! Ты клялся, что русское подполье раздавлено! А теперь ты приносишь мне эту «Школу Гридня»? Кто это, Гиммлер⁈ Где этот Гридень⁈

— Мы не знаем, мой фюрер, — признался Гиммлер, и это признание далось ему с большим трудом. — Мы знаем только его псевдоним. Старые чекистские документы говорят, что он работал с Евгением Примаковым в двадцатых годах. Он специалист по сверхмалой войне. Его стиль — хаос.

Гитлер вскочил, опрокинув кресло. Его кулаки забарабанили по столу:

— Поднять всю авиацию 4-го воздушного флота! — рявкнул он, сотрясая стены канцелярии. — Каждую балку, каждый овраг, каждый колок между Полтавой и Харьковом прочёсывать штурмовиками! Всякий грузовик, двигающийся по просёлкам без немецких опознавательных знаков, — уничтожать с воздуха! Я хочу, чтобы эта степь горела под их ногами! Я хочу голову этого Гридня! Мне нужна не победа, мне нужна месть!

Украина. Штаб-вагон спецпоезда НКВД. Станция Гребёнка. 11 мая 1942 года.

В узком купе штабного вагона, за плотно задвинутыми шторами и усиленными бронелистами стенами, горела одна настольная лампа с зелёным абажуром. За окнами — тишина и ночная возня патрулей. На столе лежала огромная оперативная карта Левобережной Украины, исчерченная красными и синими кругами, стрелами и пунктирами возможных передвижений.

Судоплатов сидел у стола в обычной армейской форме со знаками отличия полковника. В руках он держал простые карандаши, ластик и циркуль. Напротив него стояли его подчинённые.

— Противник начал реагировать именно так, как мы и рассчитывали, — спокойно, почти с лекционной интонацией, проговорил Судоплатов, указывая карандашом на район Полтавы. — По данным нашей радиоразведки, Люфтваффе сняло с Харьковского аэродрома две эскадрильи пикировщиков Ju-87 и группу разведчиков «Физелер Шторх». Они пытаются искать наши миномётные батареи с воздуха, прочёсывая квадрат за квадратом. Это лишает их стратегической инициативы.

Майор Горелик, один из помощников Судоплатова, нахмурился, глядя на бескрайние просторы, где степь переходила в балки:

— Это создаст колоссальные сложности для наших отрядов. Днём мы не можем двигаться открыто. Степь просматривается насквозь. Они сожгут наши грузовики с воздуха за час.

— Это создаст сложности не нам, а им, — с лёгкой, почти хищной улыбкой ответил Судоплатов, обводя карандашом воздушные коридоры. — Во-первых, вытянув Люфтваффе на охоту за одиночными грузовиками в глубоком тылу, мы обескровили воздушную поддержку ударных группировок Клейста. Когда Тимошенко пойдёт в наступление, над его танками будет вдвое меньше «лаптёжников». Во-вторых…

Судоплатов постучал карандашом по карте под Славянском, где синяя стрела немецкого удара натыкалась на красные прямоугольники обороны:

— С сегодняшней ночи все двадцать пять бригад меняют схему. Переходим к фазе «Б». Никаких выездов на грузовиках в открытую степь. Миномётные батареи прячем в балочных лесах и маскируем сетками. Работаем только по ночам, по вызову связных. Удары наносить не по крупным базам — их немцы сейчас обставили зенитками и противовоздушными радарами, — а по узловым станциям разъезда и автоколоннам заправщиков на марше. Мы не бьём по складам, мы бьём по дорогам. Мы перерезаем артерии.

— А как быть с «Шторхами»? — спросил командир бригады, внимательно слушая. — Они зависают над балками на низкой высоте и корректируют огонь артиллерии. Мы не можем укрыться от их взгляда.