Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

вовсе никуда не собрался уезжать. Даже когда в один прекрасный день на Камчатку по приглашению комсомольцев приехал Юрий Петрович Щекочихин. Он должен был рассказать местным идеологическим работникам и комсомольским журналистам, как именно надо работать с таким явлением как «неформальные объединения молодежи». Понятно, что это были отзвуки того, что вы потом посмотрели в «Слове пацана», и ответственные за молодежь работники были немного в панике.

Меня это не касалось – я уже работал в «старшей» газете. Но меня почему-то попросили показать Петровичу правильные красоты и оздоровительные места Камчатки. Так что мы провели с ним пару-тройку дней в неспешных беседах. А потом в конце он спросил – а дай почитать, что ты пишешь. Я дал ему утреннюю газету с какой-то своей заметкой. Он пробежал глазами, задумался и говорит: «А тебе не надо здесь работать, тебе надо в Москве работать». Ну надо и надо, спасибо за оценку нашего «творчества» (я всегда настаиваю на том, что журналистика не творчество, а тупое ремесло на манер ремонта парогенератора на БМРТ). И прошло еще года два работы в газете, пока вдруг не стало ясно, что лучшие уходят. Что умирают люди, у которых можно было чему-то научиться в профессии, что ландшафт стремительно пустеет. И, словно в дальнем промысловом рейсе, разговоры в кубрике идут уже даже не второму, а по четвертому кругу. И что надо что-то с этим делать.

За это время Петрович прислал мне человека, который надолго, до самой смерти стал мне другом, – Васю Голованова. Типичного московского невротика-журналиста, который, как герой «Монти Пайтон», не хотел быть брадобреем, а хотел быть лесорубом (I'm a lumberjack and I'm OK). То есть не хотел быть больше журналистом, а хотел стать моряком или рыбаком на Камчатке.

Это типичная романтическая драма детей каких-нибудь выдающихся профессионалов. А отец у Васи был именно таким – Ярослав Кириллович был скалой советской космической и вообще научной журналистики. Такие вещи очень давят на нервных сыновей.

Для начала я велел Васе переехать к нам в дом из гостиницы, а потом каждый день с удовольствием смотрел, как он ходит на курсы матросов, чтобы уйти в туманную даль. Просто интересно же, как северная жизнь колбасит москвича, который приехал покорять самого себя, используя камчатские декорации. Чем ближе был промысловый рейс на БМРТ длинной в пять месяцев, тем больше нарастала внутренняя паника будущего моряка.

Ну, в общем, в день «икс» я просто буквально запретил ему идти в море, и мы тут же поехали в редакцию работать по основной профессии.

Удивительно, каким может быть счастливым человек, вернувшийся из путешествия, которое даже не начинал. Зато у него началось другое путешествие – по всей Камчатке: я устроил корреспондента «Литературки» простым практикантом в наш отдел информации. И он открыл для себя весь полуостров, а не только промысловую палубу в шторм. Где больше всего надо опасаться колышек.

Единственная проблема – он любил Rolling Stones и Сергея Воронова, а я все остальное. Ну кто же знал, что потом, много лет спустя, я снимусь у Воронова в клипе Look in the Mirror в главной роли (правда, там всего одна роль).

И еще через пару лет я проделал такой же финт, что и Вася, только наоборот.

* * *

Алексей Лысиков продержался дольше. Он опять углубился в рок-музыку. Появилась возможность слетать на Аляску в студию города Анкоридж и записать там качественно альбом. Наша старая студия на камчатском радио, конечно, была родней, но все равно оставалась двухдорожечной. По ЦТ телекомпания ВиД крутила его клип с песней «Трудные времена». Он учил детей музыке и игре на гитаре.

Однажды родители привели к нему девочку лет восьми, которая очень хотела играть на гитаре. И Леша старательно учил ее всему, что умел сам, – не только играть на хорошо настроенной, но и пению, и композиции, и даже как писать тексты.

Теперь Ксения Федулова – лицо русского гитарного блюза, и она выступает с Алексеем Романовым, которого мы с Лысиковым крутили еще на наших бобинных магнитофонах в составе группы «Воскресенье», с прекрасным пианистом Мажуковым и с массой других поп-рок-блюз-музыкантов. Как и ее учитель, она весьма открыта для самых разных музыкальных стилей.

Они много вдвоем с Алексеем ездили по стране с концертами. На Камчатке работы становилось все меньше. И Леша уехал в Подмосковье. А в 2016-м он умер во сне.

Окропи меня водой дождевой,

Заклинаний только не говори!

Ты не верь, я еще, правда, живой,

Хоть и кровь, она – не отсвет зари.

Ты не плачь над моим телом пока,

Черный ворон с черных туч не вспорхнет,

Руку мне пожми, – озябла рука,

Да и сердце что-то давит и жмет.

А когда меня не станет, друг мой,

Громким колоколом люд не глуши,

Выпей чарочку росы луговой

И меня под дубом спать положи.

Только ветер прошуршит по листве,

Только проседь по твоей голове,

Только ветер прошуршит по листве

Я вдруг понял, что все время отмечаю, кто из камчатских, дальневосточных или просто северных – дети военных, как я. Кого привезли, а кто тут родился. Главное, кто тут провел самые важные годы, которые формируют тебя как человека.

Есть одна базовая проблемка. Мы – люди, лишенные дома. У нас нет и не могло быть понятия «отчий дом». То есть дом отца. Можно ли считать домом казенную постройку в военной части? В одной части, потом в другой. Потом в третьей.

Мне до сих пор снится наш дом в Радыгино. И аллея, и все тропинки, по которым мы к нему шли. Я после школы, родители – со службы. Но во сне на аллеях никого нет. И в доме или живут чужие люди, или нет никого. И я сижу на крыльце и не понимаю, куда мне идти. И почему нет наших собак. И почему соседям наплевать, что тут никто не живет. Хотя и соседей тоже, наверно, нет, хоть половик и лежит на крыльце. Это бессмысленный сон – этот дом не тождественен семье, он не есть гнездо. Сюда никогда нельзя вернуться. Хотя бы потому, что эту часть давно расформировали, дома или снесли, или они развалились сами. Здесь теперь только пустыри. Пустыри и в Чапаевке –