Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

работали еще в «Камчатской правде». И должен был этот альбом увидеть свет давным-давно, но, как всегда, не было на это денег, да и всего остального. Но снимаю шляпу перед Валерием Кравченко, который сам по себе яркое пятно камчатской культурной жизни, – он довел дело до конца и спродюсировал выход книги, выбил, наконец, денег из родного государства. Триста шестнадцать страниц. Здесь есть сказки Кирилла, переведенные с русского на корякский. Если вы хотите посмотреть, как выглядит корякский язык, то вот названия сказок:

«Мей, Тыткэтыт!»;

«Калыв'в'и»;

«Кэрвильатгэрну»:

«Виткукин эрэткугэрнэн»;

«Тамисюнгэрнэн»;

«Эннын кэнавситгэрнэн»;

«Янутэсъэнутан. Нэмэлъин льмнэль»;

«Пуйгэлъатэлъэн Куммавири. Нэмэлъин льмнэль».

Главный и весьма научный «Корякско-русский словарь» был издан в 1960 году – составитель Татьяна Александровна Молл. И это увлекательнейшее чтиво.

Кагин сломал стрелу, и Венна облила ее своей кровью и бросила к ногам покойников. Кагин и Венна вступили в брак. Нутэмэ сломал копье и передал его чукчанке Чейвыне. Она облила его своей кровью и бросила к ногам покойников. Чимур сломал лук и передал его тангитке Онгэ. Она смазала его своей кровью и бросила к ногам покойников. Чимур увел Онгэ в свой стан.

У каждого Севера есть своя «Старшая Эдда». Даже если это просто «Аня».

Естественно, есть соблазн спросить: «А вот утверждают, что в эскимосском языке триста слов, обозначающих „снег“, а как обстоят дела в корякском языке со словом „снег“?» Ну начнем с того, что вообще-то все эти разговоры про сто-двести-триста-четыреста слов «снег» основаны на примитивном натягивании тундровой совы на глобус Севера. Просто если ты утверждаешь, что слова, обозначающие «снежная шапка на дереве» и «снег на лыжне» – это разные варианты слова «снег», то ты лукавишь. Просто там, где мы или, скажем, англичане используем три слова, северяне используют, например одно с корнем «снег». И этот корень никуда не девается, хоть ты придумай пятьсот слов. А с другой – русское слово «метель» не может обозначать ничего, кроме «снег, который несет сильный ветер». Будем ли мы вписывать слово «метель» в еще одно обозначение понятия «снег»? Можем вписать. Можем не вписать.

И да, на корякском слово «снег» произносится как «г'ылг'ыл».

Гораздо интересней образование числительных (11 – «при десяти один лишний»). И то, что в языке больше падежей, чем в русском, в том числе, скажем, направительный падеж – указание на предмет, к которому направлено действие, и исходный падеж – это наоборот – отвечает на вопрос «откуда». Абсолютно так же, как, например, в финском. А у нас от направительного падежа остались только два слова: «домой» и «долой».

Но структура языка не складывается по велению сверху, даже если такие попытки время от времени случаются. Поэтому эти «странные» падежи – прямое продолжение жизни. Самое главное для выживания на Севере – это знание, откуда идет человек и куда. А еще есть совершенно потрясающий падеж корякского языка – «продольный». Он отвечает на вопрос «вдоль чего», «мимо чего», «мимо кого». Вы же понимаете, что, живя на Камчатке, ты так или иначе передвигаешься вдоль чего-то. Вдоль берега моря, вдоль реки, мимо вулкана. Тогда словом ты точно можешь передать не только свое положение, но и определить планы на передвижение по территории, для которой не было карт.

А если тебе не повезло и тебя тяпнул за ногу медведь, пока ты шел вдоль реки, где медведь ловил рыбу, то вот «за ногу» – это касательный падеж. А ведь еще есть сопроводительный падеж в трех формах…

Отнимите у меня корякско-русский словарь, пожалуйста.

Многие пытаются выстроить параллели между судьбами двух художников – Санакоева и Килпалина. Что, дескать, у них трагические судьбы, бла-бла-бла. А по-моему, они были оба настолько свободными людьми, что нам остается только позавидовать. И да – свобода берет свою мзду.

Вот, скажем, Леша Лысиков тоже был абсолютно свободным человеком. Ведь как только он понял для себя, что не хочет, чтобы под его песни люди стучали вилками, он тут же оказался перед тяжелым выбором. Правда, этот выбор обычно исключает такое понятие, как «нормальные деньги». Но у Лысикова все-таки была нормальная профессия – уж до такой дисциплины, как «методика преподавания», он дошел в своем Пединституте. То есть, с одной стороны, он стал заниматься бардовской песней, а с другой – начал заниматься гитарой с детьми.

Давай бросим все и уедем отсюда

Туда, где есть надежда на чудо,

Из этого города пыльно-туманного прочь!

Где в зелени рощи, где дышится проще,

Где в частности все, что здесь принято в общем.

Я знаю, я знаю – лишь ты мне сумеешь помочь.

Давай бросим все – заживем по-другому,

Забудем дорогу к усталым знакомым!

Пусть книг записных адреса смоет в море волна,

Скитанье без дела дошло до предела!

И так это все мне уже надоело,

Не дай мне Господь в этой жизни вернуться сюда.

На белые мантии сменим вериги,

И новые пусть напечатают книги,

На наших ошибках пусть наших научат детей!

И будут они жить спокойно и чисто,

Лелеять надежду в ресницах лучистых,

А мы будем тихо брюзжать, что у них нет идей.

Никуда он тогда не уехал. Наоборот – он начал играть дуэтом с другим автором, более бардовским, чем Леха, – Сергеем Косыгиным. Они ездили по специализированным фестивалям типа «Песня в рюкзаке» (Темиртау), по всему Дальнему Востоку, и их популярность росла. Я, конечно, понимаю, что, ступив на бардовскую поляну, имея рок-н-ролльную закваску, он обрек себя на отдельную нишу. Ту, где умеют настраивать гитару. Я занес руку, чтобы написать «где аккордов в гармонии больше, чем три», а потом одумался: рок-н-ролл вообще начинается именно с трех аккордов, так что снобизм не прокатил.

Но Лысиков и мелодически был богаче, чем того ожидаешь от бардов. Аудитория, однако, визжала от парных выступлений Лысикова с Косыгиным, особенно когда дело доходило до номера «А утки хама-хама, ик-ик» с сильнейшим этническим привкусом. Ну, потому что веселая песня-шутка. «Скерцо», на языке классической музыки. Когда улетают утки, что остается над водой?

Только снова заалеет зорька на востоке,

Раздаются крики уток на речной протоке:

Припев:

А