Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

В некоторых теперь даже есть окна. В топе конуса – отверстие, потому что это нужно для дыма – под ним расположен очаг. Для сна с конструктивно стабильных элементов конструкции типа «жердь» свисает меховой полог. В нем – становится реально жарко довольно быстро, поэтому часто люди внутри спокойно находятся топлес. То есть система отработана. Главное – не рефлексировать по поводу того, что если что-то случится, придется вызывать по рации вертолет.

И не факт, что он сможет прилететь. Погодки нет – вертолетки нет.

Ведь с нами больше нет Владимира Самарского.

Есть приказ Министерства: утвердить численность работников оленеводческой бригады в количестве тринадцати человек: девять пастухов-оленеводов (в том числе один – оленевод-бригадир и один – оленевод-зооветспециалист) и четыре чумработника.

Так что твой чум не одинок в ледяной тундре, парень. (Бригада не поместится в один чум просто-напросто.)

А вот насчет «чумработника» – давайте поподробней.

Вообще-то «чумработница».

Это такая обязательная женщина в чуме. Которая может быть чьей-то женой, а может и не быть ничьей женой. Но это ключевая фигура во всем оленеводстве. Ее миссия – буквально хранить очаг. Познакомившись с чумработницами, я понял, что больше никогда не смогу всерьез воспринимать какие-нибудь пошлые тосты за столом за чью-то жену – «хранительницу очага». Какой там у вас очаг, обыватели?

Вот в верховье Левой Щапиной или в южных предгорьях вулканов Тауншиц – попробуйте «сохранить очаг».

Этим занимается чумработница, она же – «мамушка».

Нет, «мамушка» – это не танец Mamushka из «Семейки Аддамс» режиссера Барри Зонненфельда. Это шикарное слово, очень теплое, которое гораздо точнее отражает суть того, чем занимается женщина в чуме, нежели индустриально-советское «чумработница».

Мамушка занимается дровами, едой, умеет собрать и разобрать чум, как автомат Калашникова. Она встает раньше всех, разводит огонь, греет завтрак. После завтрака убирает со стола, для обеда топит снег, чтобы приготовить обед. Если с оленеводами есть дети, то занимается детьми. Стирает. Раньше – в топленой воде. Сейчас появились электрогенераторы, поэтому есть свет (когда есть топливо для генератора). Иногда есть даже маленькие стиральные машинки. То есть работы – на весь день.

А еще мамушка общается с ручными оленями. Потому что в стаде всегда есть ручные, ездовые и на забой. (Тот самый очерк «Олени весело бежали на забойный пункт».) Ручные помогают в работе вплоть до того, что именно они ведут стадо.

Мамушки/чумработницы были всегда.

Но официально нет такой профессии, нет такого занятия. Их всегда криво-косо оформляли «помощниками оленевода» за какие-то позорные деньги.

Не прошло и нескольких веков, и у нас на Севере случилась нежданная радость: с 2018 года чумработница – официальная профессия, и женщинам, которые тратят свою жизнь на то, чтобы быть бытовым фундаментом оленеводства, теперь будут платить именно за это.

Тогда будем считать, что мамушка – это призвание, а чумработница – специальность.

И я махнул по сопкам напрямик,

Да перепутал север с югом, дурень,

И получился форменный кирдык.

О-ё-ё-ёй, о-ё-ё-ёй!

Олени весело бежали на забой…

(Сергей Боровков, камчатский бард)

Короче, когда научитесь отличать сокжоя от важенки, тогда и приходите.

Но не только журналистская работа открывает тебе дальние просторы реального Севера. Есть люди с мощным творческим зарядом, которые могут сделать это даже эффективней.

Вадим Санакоев – один из таких людей.

Он был художником, который больше чем художник. Просто я как-то не очень общался с местными художниками, и даже не потому, что не было каких-то личных пересечений. Просто я не очень понимал, что могут мне нового рассказать все эти люди. Это не снобизм, нет. Совсем.

Быть на Камчатке художником невероятно сложно. По одной вполне философской причине: Камчатка набрасывается на тонкую художественную природу человека, наделенного открытыми глазами и оголенными нервами, и пытается его полностью подчинить себе. То есть если ты камчатский художник, то ты скорей всего никогда не станешь сюрреалистом и дадаистом и даже пост-чего-нибудь. Мимо вулкана не пройдешь никак. Мимо океана невозможно проскользнуть с мольбертом. Камчатка просто заставляет тебя: срочно пиши меня.

С одной стороны, для мастеровитого профи – никаких проблем: можно сколько угодно писать все эти красоты и даже добиться какого-то успеха, если не у публики, то у государственного заказчика – точно. Тут даже не стоит погружаться в философию: находи манеру и вперед. И так можно прожить всю творческую жизнь.

Вадим Санакоев выбрал самый трудный путь – он взял в инструментарий, в союзники и природу, и историю, и этнографию, и главное – человека.

Я даже не помню, когда он появился – просто вдруг мы стали с ним разговаривать на разные темы. Удивительная манера у него была – мягкая, с веселым прищуром. Но за этой мягкостью чувствовалась стальная воля.

Постепенно он научил меня, как делать шкатулки из рыбьей кожи (а заодно и одежду, и обувь), как из полых костей животных делать костяные пластины, и из них конструировать уже что угодно – хоть те же самые шкатулки или ларцы. Обычному человеку вряд ли ведомо, что у лосося очень крепкая кожа, и если ее правильно обработать, то ее можно шить. Как-то он меня этим фактом шокировал, и с тех пор мы много общались.

Но за легким и неспешным общением проступала какая-то очень долгая и непростая судьба. Уроженец города Сталинри – потому что в 1938 году Цхинвал назывался именно так, в 1959-м уже закончил местное художественное училище. Собственно, он был ненамного младше моих родителей, но разница поколений совершенно не ощущалась. Наверное, эта универсальная манера общения, основанная на интересе к собеседнику, к людям вообще, помогла ему войти в самое сердце Севера. Я даже понимаю, почему ему так запала Палана в душу – если кто-то был в Цхинвале, тот поймет – ландшафт очень похож. Только потеплей.

Закончил Московский технологический – поэтому, кроме живописи, он умел работать с необычными материалами, вообще мог руками сделать буквально все. Поработал даже преподавателем в художественно-промышленном училище все в той же Москве. А потом уехал на Камчатку, и прямиком в Палану – учить детей в музыкально-художественной школе. Три года, за которые он самым глубочайшим образом погрузился в местную культуру, в человеческие отношения с самобытным народом. Собственно, он и познакомил меня с несценической стороной того же коллектива «Мэнго» – просто с бытовой и с человеческой – и я был поражен, какие они веселые и цельные. И он был для них совершенно своим.