Шальная Крада - Евгения Райнеш

Он опустил голову. За все время ни к орехам, ни к черносливу так и не притронулся.

— Бежал, как угорелый. Только потом понял: никто за мной не гнался. Знаешь, я думаю, что это сама ведьма и была…

Крада все вспоминала и вспоминала свой сон: женщина, яблоко, кровь… К ней-то в голову как ведьма попала? А главное — зачем?

— Морозное яблоко, — сказал понуро Дарьян. — Морозильное… Это я понял скоро, к чему оно так называется. Заморозило… Есея очень обрадовалась. Братья ей каких-то игрушек славийских привезли, из мягких тряпок — зайца, лису и еще каких-то незнакомых зверей, у нас таких не водится. Но она все равно яблоку больше всего обрадовалась. С великим удовольствием его грызла, пока мы про свой поход отцу отчитывались. Да утром-то и не проснулась…

— А как ты понял, что яблоко виновато? — удивилась Крада.

— А что же еще? Я через несколько дней, когда стало ясно, что спит Есея необычным сном, все рассказал. И отцу, и братьям. Думал, прибьют меня на месте. И за ведьму, которую в дом привадил под видом мамы, и за поиски ягушки, и что на уговоры поддался. Но нет. Отец даже не кричал. Только… Сам какой-то замороженный стал. И строго настрого наказал нам ничего про эту историю никому не рассказывать. Мол, уснула Есея и все тут. А если ведуны сами не поймут, в чем причина, так, значит, плохие они ведуны. Никто до сих пор так и не понял…Нет на Есеи ни проклятья, ни наговора. Ничего черного.

— Это меня тоже удивило, — призналась Крада.

Она заметила краем глаза входящую Ярку. Девка разоделась, как на ярмарку — красный косоклинный распашной сарафан, сверху наброшен обитый мехом шугай, на нем — сердоликовое ожерелье. Видимо, и в самом деле деньги проигранные вернула. Входить красавица не торопилась, глазами по углам швыркала. Ярыня искала.

Сейчас разлюбезного своего не найдет, зато обнаружит Краду, сюда устремится, а за ней и все взгляды.

— Я и не хотел никому говорить, но ты… Ты же рядом с богами обитаешь, а разве есть что-то такое, чего они не знают? — словно извиняясь за несдержанное перед отцом слово не распускать язык, закончил Дарьян.

— Добре тебе, — сказала торопливо Крада. — Молодец, что набрался смелости и пришел. Я постараюсь помочь. Только, если не хочешь, чтобы тебя заметили в едальне со мной, нужно тихо и быстро идти к выходу. Вон та моя подруга, она не только яркая, но еще и очень громкая. И она не из тех человеков, которые стараются не причинять другим неудобств…

Глава шестая

Затянул песню, так тяни до конца

Трияра Крада нашла на тренищах. Он стоял на дальней стороне площадки, где старшая рать рубилась на мечах, внимательно следя за происходящим.

Крада словно снова оказалась в Заставе. Все точно так же: лязг железа, треск дерева, крепкая ругань, победные кличи, раздосадованные вопли, стоны новобранцев, растянутых на правИлах. Старшие ратаи покрикивали на отроков, которые либо двигались с ленцой, либо, наоборот, сломя голову, лезли в драку.

Она закрыла глаза: вот сейчас Чет похлопает ее сзади по плечу: «Опять, шалая, на ристалище заявилась? Ну, что мне с тобой делать?». Крада вздохнула. Как ни гнала она от себя эти мысли, но чем дальше, тем больше сомневалась, что скоро вернется в Заставу. Увидит ли вообще когда-нибудь родную избу, с такой любовью поставленную покойным батюшкой?

Она обошла пыльную, шумную арену, Трияр даже не заметил ее приближения. Он не сводил глаз с пары ратаев. Крада узнала в одном из них Люда, освобожденного ей от стыти. Его сегодня впервые после случившегося выпустили на тренища.

Бывший недужник выступал против крепкого парня с загорелым лицом, на котором ярко блестели глубоко синие глаза. Тот, кажется, сегодня уже одержал победу, а, может, и не одну: такой был разгоряченный, напоенный торжественным духом.

Он теснил Люда к краю поля, противники кружили, делая время от времени обманные редкие выпады. Искали лазейку в защите соперника. Наконец синеглазому парню это надоело, он молнией метнулся на Люда, подпрыгнул, стараясь в полете оглушить его градом ударов. Но Люд — молодец, не потерял равновесия, отвел атаку лезвием меча, и щит в его руке ни разу не дрогнул.

Крада спасла хорошего бойца: его движения оставались быстры и точны, и в то же время он держал голову холодной — вскипевшая кровь не дурила ее. Щит под ударами трещал и вибрировал, но его сжимала твердая рука. Он пошел в атаку, только когда противник выдохся.

— Люд хорошо держится, — сказала она вслух, наблюдая, как тот уже в свою очередь, загоняет синеглазого в угол. — Кажется, стыть никак не повлияла на его навыки.

— Меня еще интересует его голова, — ответил Трияр, не глядя на нее. — Даже больше интересует. Тело может помнить выученные за много лет движения, но сохранилась при этом связь с разумом?

— Сохранилась, — сказала Крада и тут же прикусила язык.

— Я тоже так думаю, — неожиданно легко согласился с ней лечец. — Только все равно нужно пару дней понаблюдать. Это важно. Стыть никогда не просыпалась возле Городища. Если появилась одна, значит, скоро жди других. Особенно к зиме. Стыть, знаешь ли, уходит в спячку на все лето, а к зиме становится голодная и злая.

— Как берендеи, — удивилась Крада.

— Только наоборот, — она впервые видела, как Трияр рассмеялся. — Я нашел в одной очень старой хартии про стыть. В незапамятные времена ее много водилось в этих местах. А потом куда-то делась, давно никто ничего про стыть не слышал.

— А мне можно такую хартию посмотреть? — Крада решила воспользоваться его хорошим настроением.

— Сегодня ты не успеешь, — покачал головой Трияр. — А если хочешь про болезнь дочки Ставра узнать — не пытайся, я все, что в библии у нас было, прошерстил вдоль и поперек за этот год.

— Вы знаете? — глупый вопрос.

Конечно же, Ставр обращался и к ратайскому лечцу. Как же иначе? Трияр слыл одним из лучших ведунов в Городище. Хотя сам себя ведуном не считал, но народу-то кто запретит называть его по-другому?

— Я и настаивал, — сказал он. — О лечебне не беспокойся. Тебя, конечно, будет не хватать, очень я за такое короткое время привязался, так ведь