Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

Виноват, смеялся, но не оттого, что уж очень она комедийна, а оттого, что уж очень она глупа…

Или еще фильм — «Часы отчаяния», история о том, как в дом честного, добропорядочного американского чиновника забралась шайка гангстеров, спасающихся от полиции; о том, как шайка терроризировала милую семью и как наконец благодаря ажурной работе полиции все преступники были обезврежены.

Виноват, не поверил. Вспомнил беспомощные действия полиции в городе Кливленде, в штате Огайо, когда банда хулиганов устроила возле нашей гостиницы «демонстрацию», рвала дверцы автомобилей и совала кулаки в открытые окна машины… Одно из двух — или фильм лакировал действительность, или полиция в Кливленде была не типичной для Америки.

Но неужели же не было хороших, настоящих фильмов? Были. Честное слово, были. Два года назад в Осло я видел картину «Отсюда в вечность» — фильм об американских солдатах и офицерах накануне нападения Японии на Пирл-Харбор. Остросюжетный, правдивый, с отличной игрой актеров фильм.

Виноват, понравился. Находясь в Америке, я даже сказал одному из кинобизнесменов:

— Если так случится, что мы договоримся об обменных кинофестивалях, хорошо бы именно этот фильм показать в Советском Союзе.

К моему удивлению, я получил ответ:

— Нет, знаете, этот фильм мы к вам не повезли бы.

— Почему?

— Он неправильно показывает американскую армию.

— Но ведь по всей Европе картина шла?!

— Ну, знаете, Европа… — Мой собеседник пренебрежительно махнул рукой.

…На каком-то из поворотов в окнах вагона вдруг возник Тихий океан. На песок катились широкие белые гребни волн. Они шли ярус за ярусом, сшибаясь на берегу и протягивая вперед серые клешни. Океан дальше, за волнами, был бледно-зеленого цвета. Казалось, что яркое солнце, бившее в окна вагона, обесцветило его, вытравило привычный для глаза густой зеленый колер. Ближе к железнодорожной насыпи по мокрому песку ходили вразвалку какие-то неизвестные нам птицы. От их тяжелой походки на песке оставались цепочки следов. Птицы не обращали внимания на экспресс.

Скоро слева от насыпи, сверкающий под солнцем, промелькнул нефтеперегонный завод. Вокруг него, похожие на серых ишачков, кивали головами железные роботы — они из земли сосали нефть. Вскоре ишачки передвинулись совсем близко к океану, а через несколько километров вошли в кипящий прибой и совали свои металлические морды в воду.

Промелькнуло несколько особняков, окруженных тропической растительностью — пальмы с пышными метелками на вершинах. Нам не сиделось на месте. И хотя настроение было не на высоком градусе — все из-за Голливуда! — привычка вполголоса мурлыкать в пути песни взяла верх. Мы запели:

Крутится, вертится

Шар голубой…

Дремавший в своем кресле Николай Грибачев протер глаза, взглянул на серые могучие океанские валы и почти автоматически продолжал:

Рядом шумит

Океанский прибой.

— Это годится, — сказал Виктор Полторацкий, выделявшийся среди нас большой любовью к песням и почти полным отсутствием слуха. — Я продолжу, у меня есть оригинальные строчки:

Где ж эта улица,

Где ж этот дом?

Полторацкий вдруг замолчал.

— Понимаете, антураж не тот, — сказал он извиняющимся голосом.

Частная собственность

Всюду кругом, —

снова закончил Грибачев, отличавшийся талантом в каждом пейзаже видеть его социальную сущность.

— И это годится, — одобрил Полторацкий. — Продолжим.

После некоторых творческих усилий на свет появилась еще одна строфа:

Крутится, вертится

Шар голубой…

Едет в Лос-Анджелес

Б. Полевой…

— Хватит вам зубоскалить! — прервал наши творческие муки Борис Полевой. — Как вы можете так легкомысленно себя вести после того, что сказал Клукхон?!

Мы замолчали. В самом деле — своим пением мы могли окончательно испортить себе репутацию.

— Не робейте, ребята, у меня есть план, — видя наши вновь погрустневшие физиономии, сказал Полевой.

— Какие уж тут планы…

— Есть, есть! — Полевой хитро улыбнулся.

— Откройся нам, Борис, — попросил Полторацкий.

— В свое время!

…И вот это «свое время» наступило.

Мы стояли в фойе гостиницы «Амбассадор», окруженные лос-анджелесскими репортерами. Они засыпали нас вопросами:

— Ваши впечатления об американских женщинах?

— Не обеспокоены ли ваши жены, что вы отправились в путешествие без них?

— Ходят ли в России женщины на улице в штанах?

— Не похудели ли вы в Америке?

— Что вы предполагаете посмотреть в Лос-Анджелесе?

На этот вопрос отвечал Полевой:

— Мы мало видели за последнее время американских фильмов. Не встречались с американскими киноактерами и сценаристами. Рассчитываем повстречаться с ними. Нам хочется написать о Голливуде, об американской кинопромышленности, о фильмах Голливуда. В Москве часто устраиваются кинофестивали самых разных стран мира. Сейчас проходит фестиваль французских фильмов. Мы бы хотели видеть и кинофестивали американских фильмов.

Репортеры заполняли страницы больших блокнотов.

— Извините, — закончил Полевой, — мы целый день ехали, устали, нам бы хотелось отдохнуть.

— О да! Да! У нас больше вопросов нет, — заговорили лос-анджелесские журналисты, дружески пожимая наши руки.

Мы отправились на отдых.

Трудно сказать, что произошло в эту темную южно-калифорнийскую ночь. То ли Фрэнк Клукхон поработал «в направлении», о котором мы его просили, то ли голливудские деятели пересмотрели в связи с заявлением Полевого свои решения, то ли этих решений вообще не существовало, а просто нас снова захотели «попугать чуток», — не знаю, что произошло. Утром мы сидели в кафе. Вдруг вошел гладко выбритый Клукхон.

— Господа, мы опаздываем.

— Куда?

— Как куда? В Голливуд.

— В Голливуд?!

— Конечно. Вы же хотели его посмотреть! Едем!

И мы поехали. Разделившись на три группы, мы помчались в машинах по широким улицам Лос-Анджелеса. Нам с Борисом Изаковым выпало посетить студию «Юниверсул» — одну из крупнейших в Голливуде. Сопровождал нас переводчик госдепартамента США Андрей Федорович Чихачев, почему-то именуемый его американскими спутниками Эндрью Черчев. Возраст у него был уже солидный, что-то около шестидесяти лет. Но был он молодоженом, только недавно соединившим свою жизнь с молодой голландкой. Как-то мы его спросили:

— Есть ли у вас дети?

— Еще нет, — ответил он с надеждой в голосе.

Видимо, жилось ему не очень сладко. В глазах его мы часто видели испуганное выражение. В нашем стремительном путешествии он уставал больше других и использовал-любую возможность подремать в дороге.

Над Лос-Анджелесом висел туман, просвеченный жарким солнцем. Было душно. Открыли в машине окна. Но сразу пришлось их закрыть — резало глаза.

— Это смог, — сказал Чихачев, — единственный в своем роде туман. Появился в Лос-Анджелесе после войны. Здесь большая концентрация промышленности, огромное количество автомашин. Туман исчезает только в ноябре, когда начинаются дожди. В ноябре все начинает зеленеть. Но лишь до весны, до мая. С июня начинается