Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

Литература тоже широко пользуется монтажными элементами, и в хорошей литературе всегда можно найти те же закономерности монтажа, которые мы обнаруживаем в кинематографе.

Особенно поучителен в этом смысле Толстой.

Как развивается параллельное действие в начале «Войны и мира» между домом Ростовых, в котором готовятся к именинам Наташи, и домом графа Безухова, где умирает отец Пьера? Прежде всего интересно, что взят резко контрастный материал: ярко освещенные окна, наполненный молодежью, сверкающий весельем дом Ростовых с кругленьким графом, с влюбленной в Николая Соней, Наташа с Борисом, маленькие страсти этого дома, клокочущая молодая жизнь, танцы – знаменитый «Данила Купор», который отплясывает граф Ростов. А там – темный дом, где умирает на своем высоком ложе парализованный старик, где на цыпочках ходят люди, где идет склока из-за портфеля с завещанием.

В одном доме жизнь, в другом – смерть; в одном – праздничный шум, в другом – угрюмая тишина; в одном – веселье, в другом – траур; в одном – бескорыстие (там графиня Ростова дарит княгине Друбецкой деньги), в другом – жадность, драка из-за портфеля. Связаны эти дома фигурами Друбецких и Пьера.

В романе есть такая фраза: «В то время, как у Ростовых танцевали в зале шестой англез под звуки от усталости фальшививших музыкантов, и усталые официанты и повара готовили ужин, с графом Безуховым сделался шестой удар». В самой этой фразе протянута как бы формальная рифма: пока отплясывали шестой англез, графа хватил шестой удар. В этой фразе Толстой резким, подчеркнутым рифмою контрастом танцев и смерти дает возможность легко перенестись в дом графа Безухова.

Но представим себе на минуту, что действие у Ростовых монтировалось бы не со столь контрастным зрелищем смерти, старости, жадности и тишины, а, скажем, с другим балом, на котором тоже веселятся. Трудно было бы читателю оторваться от материала первого дома и вернуться обратно; кроме того, эти сталкивающиеся материалы не работали бы друг на друга.

Возьмем очень интересный пример монтажного учебника – «Пиковую даму» Пушкина. Пушкин и Толстой необыкновенно точные художники, в частности, в отношении монтажа. Мы об этом говорили уже много раз. У Толстого особенно показателен монтаж целых эпизодов между собой. По сути говоря, «Война и мир», так же как и «Анна Каренина», построены по всем принципам параллельного монтажа с одновременным ведением ряда линий. «Пиковая дама» же не только чрезвычайно интересна в отношении перебросок с эпизода на эпизод, очень своеобразного, прихотливого ведения действия со столкновением контрастных кусков, но и внутри почти каждого эпизода в ней предусмотрены точные и изящные монтажные формы. Пушкин обладает необыкновенно тонким видением, каждая фраза представляет у него всегда законченную картину мира, которую мы можем условно назвать кадром и даже определить его крупность.

Рассмотрим сначала весь монтаж повести. В опере сюжет ее изменен, перенесен в другое время, сильно опошлен введением князя Елецкого и повышением в ранге Лизаветы Ивановны – вообще испорчен настолько, насколько можно испортить прозаическое произведение, хотя музыка Чайковского сама по себе очень хороша, пусть даже гениальна. Поэтому при разговоре о «Пиковой даме» я прошу решительно забыть оперу и помнить только повесть.

Она начинается с фразы: «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова». Во время этой карточной игры рассказывается о том, что тетка Томского когда-то, давным-давно, узнала от знаменитого авантюриста и аристократического колдуна графа Сен-Жермена три таинственные карты. Среди гостей присутствует молодой инженерный офицер Германн. Очень важно, что он – инженерный офицер, да еще немец – фантаст и очень расчетливый человек, а це гусар в красных штанах, любивший выпить и подраться на дуэли. Кстати, интересно соединение расчетливости с безумием, которым Пушкин счел нужным наделить этого героя, – так сказать, гитлеровско-геббельсовские черты.

История о трех картах производит на Германна сильное впечатление.

Казал ось бы, после этого Пушкину нужно было перейти к тому, как Германн, выйдя от Томского, бродил по Петербургу, думал об этом рассказе и т. д.

Ничего подобного не происходит. Глава вторая начинается не с того, как Германн шел домой, а с того, как старая графиня, героиня рассказа Томского, сидит в своей спальне перед зеркалом, как три девушки одевают ее. К ней входит тот же Томский. Выясняется, что воспитанница старой графини – Лизавета Ивановна – заинтересована каким-то молодым офицером, который несколько дней подряд появляется под окнами.

Таким образом, Пушкин перескакивает сразу через несколько дней и сталкивает резко контрастные по всем выразительным элементам эпизоды. Германн без всякого объяснения причины (и пока еще неизвестно, что это именно он) уже появился под окнами Лизаветы Ивановны. Сразу после карточной игры в действие вводятся графиня, Лизавета Ивановна, появляются апартаменты старухи, и благодаря этому резкому, контрастному переходу пропускается большой отрезок времени. Сюжет стремительно уходит вперед.

Зато дальше рассказывается о том, как началось знакомство Лизаветы Ивановны и Германна, то есть третий эпизод повести возвращает читателя несколько назад, и излагается он с точки зрения Лизаветы Ивановны.

Оказывается, несколько дней назад она увидела под окном какого-то офицера в плаще, а потом этот офицер стал появляться ежедневно. Иногда они обменивались взглядами.

В следующем эпизоде Пушкин возвращается еще дальше назад и рассказывает, что было с Германном, когда он ушел от Томского; как он вышел, как бродил по Петербургу, как рассуждал, что хорошо бы узнать эти три верные карты, что это утроит, усемерит его капитал (поминая невольно цифры 3 и 7, которые потом сыграли такую роковую роль и которым Пушкин придавал некоторое мистическое значение). Этот эпизод опять резко контрастирует с предыдущим, что дает возможность сделать скачок во времени.

Таким образом, Пушкин, написав первый эпизод, делает большой перерыв между событиями, опускает много дней, пользуясь резким изменением обстановки; затем последовательно, в двух отступлениях, возвращается обратно и рассказывает, что произошло между первым и вторым эпизодами.

После этого он вновь делает скачок вперед и следующую главу начинает с того места, где было прервано описание сцены со старой графиней, – опять в резком монтажном контрасте. Вновь он рассказывает историю Лизаветы Ивановны и здесь же, в заключение пятого эпизода, вводит первую записку, полученную Лизаветой Ивановной от Германна через востроглазую мамзель из модной лавки.

Затем действие начинает развиваться более или менее последовательно. Я не буду анализировать всю повесть, вы можете это сделать самостоятельно и тогда увидите, как своеобразно и прихотливо строит ее Пушкин, перебрасываясь от подробного изложения какого-либо эпизода к беглым монтажным пробежкам по времени, то перескакивая вперед, то возвращаясь назад. Каждый из пушкинских переходов поучителен для нас.

Я бы сказал, что, к сожалению, строение «Пиковой дамы» для современного монтажа недостаточно характерно.