Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал

и спрашивал их ещё о чём-то, и те охотно отвечали. Раньше писательский билет творил чудеса! А теперь мальчишка показывает писателю язык. И вертит перед лицом сушкой, дразнится, сорванец, и ведь не поделится. Он всегда держится своего плана: громко-громко укусить и хрустеть сушкой, когда музыка прекращает играть. Дирижёру хотелось добежать до него и влепить подзатыльник, да только это уже делал какой-то пухлый купец. Он смеялся таким раскатистым смехом, что даже из ложи, где сидела пара министров с жёнами, тоже смеялись, а вместе с ними – весь зал. А мальчишка-то не плачет. Привык. Но когда выходит из зала, нарочно наступает купцу на новые туфли и пускается взапуски. Ох ему же и достанется! Но пока он бежит – бульоном закипает столичная жизнь. Она прольётся от Арбата до Тверской, а затем хлынет потоком на окраины, где до утра люди будут хлебать смех и слёзы.

Однако Антонина остаётся сидеть на именном стуле. Писатель ещё черкает карандашом, пытаясь вывести нужное слово, чтобы потом получилось его разобрать. Она его не прогоняет, а лениво отправляется бродить по залу, пока голоса совсем не утихают.

– Опять в сову играет, – смеётся Антонина, когда слышит писательское уханье.

Она видит в нём мальчишку, который приходил сюда двадцать лет назад. Были и другие. Но она так и не спрашивала, почему они всегда ухали. Они уходили, да и ей было пора.

На прощанье Антонина минутку-другую смотрела на опустелый зал. Вспоминала, как увидела его впервые. Как впервые оказалась подле сцены. На ней. И здесь, на пороге, через который утекает жизнь.

Раньше писательский билет творил чудеса! А теперь мальчишка показывает писателю язык. И вертит перед лицом сушкой, дразнится сорванец и ведь не поделится.

Линии жизни

(новелла)

Падал февральский снег. Катающиеся на коньках рассекали лёд, оставляя линии – соединяя и перечёркивая судьбы. Те, кто стоял за катком, пытались проследить, куда приводили эти линии. Может, к мечтам. А может, к доброй грусти. К одиночеству. Одно такое рисовало линии возле бортика.

Аккуратно. В сторонке от других. Боясь случайно соприкоснуться с чужой линией. Ведь всё чужое пугало Одиночество. Ему казалось: чтобы чужое стало однажды родным, нужно оставить едва заметную линию, которую разглядит лишь такое же Одиночество. Но где ему взяться среди толпы?

Там было место лишь соревнованию: чья линия изгибистее. Соединится ли она или её перечеркнут – без разницы. Главное – чтобы она была заметна для других. А если её не видно, им становилось страшно. Страшно остаться наедине с собой. С одиночеством. Ведь едва заметную линию быстро перечеркнут, и неизвестно, успеет ли её кто-то разглядеть.

Толпа оставляла линии, надеясь, что уж хотя бы одна не сотрётся завтрашним днём.

Однако завтра эфемерно. До него жить да жить. Поэтому Одиночество катилось вдоль бортика, изредка поглядывая на блики фонарей. Стоило слегка притормозить – и становился виден танец снежинок. Воздух заботливо поднимал их вверх, чтобы они не оказались среди соревнующейся толпы.

Одиночество ни с кем не соревновалось и всё же чувствовало насмешливые взгляды. Слышало громкие возмущения, доносящиеся из центра, когда стихла музыка.

– Сумасшедшая! Стоять, смотреть на снег, пока люди пытаются найти нужные линии!

Заиграла зимняя музыка. Чайковский. А есть ли другая музыка, способная вычерпать хандру из подвалов души? Одиночество не знало ответа, но, надеясь на зимнее чудо, поехало ещё на один круг.

Но чудеса не притянуть тоской и хандрой, за ними нужно следовать по зову сердца, слепо веря, что они существуют. Иначе можно до смерти истосковаться – и явью не станут уже никакие зимние грёзы.

Ещё один круг. Ещё тысячи перечёркнутых и соединённых линий. Но в этот раз у противоположного бортика стоял задумчивый человек. Его вкрадчивый взгляд пробирал до дрожи. Так одиночки беспристрастно смотрят в нутро чужого одиночества, улыбаясь, как рыбак рыбаку. Но это не та улыбка, от которой хотелось улыбнуться в ответ. Это знак: едва заметная линия Одиночества проступала чётче, чем те, в центре.

Однако завтра эфемерно. До него жить да жить. Поэтому Одиночество катилось вдоль бортика, изредка поглядывая на блики фонарей.

Потому Одиночеству стало страшно. Одно дело – романтизировать себя, представляя идиллию. Кинематографичную картинку, где всё вокруг сияло ярким светом. Тогда впереди было лето. Тогда в августе падали кометы и каждая сгорала так быстро, что оно не успевало придумывать почему. Из-за её ли красоты? Или смеха? А может, потому, что когда она хмурила бровки – испепеляла их. Разве это важно?

Одиночество поехало вдоль бортика, осторожно поглядывая на Другое Одиночество.

Другое Одиночество не спешило. Привыкало к темпу. Лелеяло хрупкую надежду: тоска по теплу объединит их. Тоска по разговорам до утра. Тоска по тому, как много можно отдавать, ничего не требуя взамен. Тоска по человеку, чьё присутствие в жизни не пугает собственного отражения, мчащегося вдоль бортика. А прибавляет ещё один смысл к существованию. Ведь человеку нужен человек.

Два Одиночества боязливо переглядывались, отгоняя подальше навязчивые мысли и мечты. Всё-таки лучше сосредоточиться на «сейчас». Ведь куда лучше попытаться изучить человека, чем до последнего оставаться в плену фантазии, будто человек и есть фантазия. А когда это окажется не так – не останется ничего, кроме перечёркнутой линии и пустоты. Поэтому они решили не дожидаться ни нового круга, ни того момента, когда их линии сотрутся.

Они скользили навстречу друг другу через центр толпы, боясь в ней потеряться. Но всё же с каждым метром обретая уверенность: им ничто не помешает. Они слишком долго искали линии друг друга.

Из громкоговорителя раздался голос:

– Дорогие москвичи и гости столицы, сеанс окончен, просьба освободить каток. Лёд будет готов через тридцать минут.

Ледозаливочная машина приготовилась стереть бессчётные попытки людских соединений. Но Два Одиночества больше не ждали.

Саша и Света шли оставлять следы на заснеженных дорогах жизни.

Варвара Петрова

Немного про жизнь

Восемнадцать лет. Живёт в Москве. Учится на первом курсе Литературного института им. А. М. Горького, в мастерской поэзии.

Среди достижений: победитель конкурса «Малиновские чтения» (2025) в номинации «Поэзия. Молодое дарование», финалист всероссийского конкурса поэзии «Дороги победы. Узелки на память», полуфиналист XIX Международного конкурса поэзии им. А. Т. Твардовского, лауреат II степени конкурса «Веское слово» в номинации «Поэзия. Стихи и поэмы», финалист Международного конкурса им. Григорьева «И память живая, бессонная, жгучая», 3-е место в конкурсе «Карапинские чтения», участник фестивалей «Капитан Грэй» (2025) и «Словенское поле» (2025).