Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал

– Мудрости хочешь, значит? Смысла хочешь? Хорошо. Задавай вопросы, у меня на всё есть ответы.

– Чушь какая! Ни у кого нет ответов на все вопросы!

– Не горлопань.

Кирилл проглотил ком недовольства, прикусил губу, отвёл взгляд, а затем взглянул на Руслана и осторожно спросил:

– Как найти смысл жизни, когда всё пошло наперекосяк?

– Ты пошёл наперекосяк, а не жизнь. Следующий.

Кирилл усмехнулся, глянул через плечо: не стоит ли там сестра и не насмехается ли над ним?

Кириллу казалось, что вся деревня перед стариком дрожала. Выстроились от калитки коридором: и дети, и взрослые.

– Давай-давай, – подгонял мудрец.

– Как это всё странно… Ладно. Хорошо. Вы мудрый, значит? Тогда скажите-ка: когда ложиться спать?

– Когда хочется.

– А если не хочется?

– Вы все, городские, такие пришибленные? Твоя сестра спрашивала, теперь ты.

Кирилл хотел съязвить. Руслан так ядовито улыбнулся, что передумал, решил продолжить:

– А когда садиться кушать?

– Когда хочется.

– А если не хочется?

– Не садиться.

– А когда в голове много мыслей, как от них освободиться?

– Если мыслей ворох, не прогонит их и порох.

– А что прогонит?

– Перо, лист, разговор. А нужно ли прогонять?

– Ну и мудрец вы, конечно. Ладно. В чём смысл жизни?

– Жить.

– А смерти?

– В смерти, очевидно же.

– А в чём смысл этого разговора?

– Тебе решать, в чём смысл этого разговора.

– А зачем было заставлять меня ждать до вечера?!

– Потому что днём я к озеру хожу.

Консерватория

(новелла)

Антонина Сергеевна давно уяснила: жизнь не на сцене, она в амфитеатре. В каждой улыбке и детской ужимке. В каждом одобрительном кивке. Будто без этой троицы оркестр прекратит играть, музыканты побросают инструменты и разойдутся, оставив Антонину на именном стуле, который, на зависть Зинке, в консерватории один.

Совсем юная девочка в десятом ряду краснеет и, смеясь, просит прекратить мальчишку щекотать ее. Он нарушает слово через минуту. Снова и снова. До первого замечания от сварливого старичка. Но разве это когда-то было помехой двум пылким сердцам? Нет. Однако Антонина боится быть поймана за улыбкой.

Десять, хотя сейчас кажется, что уже и все двадцать лет назад, девушка почувствовала на затылке взгляд Антонины. Девушка повернулась, точно зная, кто за нею наблюдает. В её взгляде было столько злобы, что хлипкая ширма, где жила чистота наблюдателя, рухнула. Постыдное дрожание души Антонины развеселило девушку, и, криво улыбнувшись, она влепила парню хлесткую пощечину. Одному Богу известно, кому хлопали громче: «Пещере горного короля» или удару, виновницей которого стала Антонина. Она, сгорая от стыда, со слезами на глазах выбежала вон.

Девушка повернулась, точно зная, кто за нею наблюдает. В её взгляде было столько злобы, что хлипкая ширма, где жила чистота наблюдателя, рухнула.

Долгими ночами она жаловалась мужу, что сломала парню жизнь… Она не находила себе места и каждый раз внимательно изучала зал, пытаясь отыскать хотя бы одного из этой парочки.

Через год, а может, все девять, увидав их с маленькими сорванцами, она наконец-то выдохнула. Но дала слово впредь быть осторожней. А потому, едва завидев поворот головы девушки, Антонина устремила взор в пространство перед собой. Когда-то давно она считала, сколько раз слышала Чайковского, Мусоргского, Брамса, Грига, Дебюсси. Сколько ещё было фамилий? Она не упомнит. Зато, в отличие от Зинки, может ответить на вопрос, почему не перестаёт работать в консерватории.

– А где ещё сыскать такое вот оконце? – указывала она на крайнее к правой ложе окно.

В любое время года чудотворные отблески и мерцания казались узорами, чья тайна открывалась только Антонине. Куда ни приди, а других таких окон не сыщешь. Не грели они в холодные дни теплом воспоминаний.

Однако пока играла музыка – это были не просто воспоминания. А ожившие полотна, нарисованные на стенах в закоулках памяти, куда в этот раз закралась и поселилась мелодия. Полотна горели красным пламенем в оконце рядом с белым чистым огоньком. Иной раз она думала, что кто-то другой приходил в этот зал за воспоминаниями. А может, никогда и не забывал и даже не старел.

А постарела ли она?

Может, эта крошка с бантом – она сама? Стучит пальчиками по перилам. А потом вспоминает, как скучны эти уроки, где нельзя нажимать только на чёрные. Ещё нужно держать невидимые яблочки. Чушь! Ну кто вообще такое придумал, когда можно пойти на кухню и держать настоящие?

Может, дело не только в полотнах памяти, которые с годами выцветали? Иной раз Антонина была убеждена: дело в истории.

В этих стенах жизнь идёт своим чередом уже сколько? Больше ста двадцати лет? В этой ложе сидел чиновник, а какой? Поди ещё упомни этих чиновников. Сидел понурый, устало смотрел на восхищённую жёнку. Мечтал о холодненькой водочке и вкусной рыбке в придачу. Из ложи всё равно ничего было не видать.

– И кто придумал так сделать самую верхнюю? Тоже мне архитектор!

Жёнка поворачивалась, злобно шикала, и чиновник тут же тяжело выдыхал и прислонялся к стене. Он чувствовал, как по спине ползла прохлада, остужая пыл: мол, потерпи, скоро откушаешь, родной, откушаешь. А потому он вновь любовался жёнкой, изредка побранивая архитектора, и томно вздыхал, представляя рыбку.

А Сафонова-то никто не остудил, кроме городских властей. Генеральский сын как никак. Расширил здание консерватории, от Воронцовской усадебки остался лишь фасад. Тысяча восемьсот мест в девятисотом-то году!

Однако пока играла музыка – это были не просто воспоминания. А ожившие полотна, нарисованные на стенах в закоулках памяти, куда в этот раз закралась и поселилась мелодия.

– А как же такое забыть? – усмехалась Антонина, когда любопытные пытались углядеть, где она прячет подсказки. Уж не под рукавом ли?

Она ничего не забывала. Помнила и подарок девочки – красивую резинку с жёлтым цветком. Антонина с мольбой смотрела в оконце и шёпотом просила покойного мужа намекнуть, дать хотя бы один маленький, пустячковый знак – чтобы она поняла, куда он попал. Это чистое дитя. Её искренняя улыбка. Ярко-жёлтый цветок, похожий на солнце. Разве мог муж оказаться в плохом месте?

И эта консерватория тоже была неплохим местом, чтобы насладиться моментом. Однако люди вместо этого строили планы. На завтра. Послезавтра. На жизнь, плывущую перед глазами и замирающую в оконце. Люди ёрзали от нетерпения. Они уставали сидеть. Им казалось, что нужно догонять жизнь.

Не уставали Антонина да писатель, если это был тот, который карандашиком подмечал. Был и другой, который никогда не смотрел концерт, а разглядывал людей, а потом подходил