После развода. Курорт для бывшей герцогини - Диана Фурсова

Прачечная наняла ещё шесть женщин.

Стекольщик, когда-то смотревший на Эстелию с подозрением, теперь жаловался только на то, что она заказывает слишком много рам сразу.

Дорогу начали исправлять до весны.

Не всю.

Первые пять самых тяжёлых миль.

Половину расходов взяло на себя герцогское держание Семи, часть — Равенна, часть — купеческое объединение.

Тарсель попытался войти в соглашение четвёртой стороной.

Эстелия согласилась.

Рейнар после этого спросил:

— Вы готовы с ним снова договариваться?

— Земля вдоль дороги всё равно его. Нам друг от друга не деться.

— Знаю. Я про условия.

— Вот и буду говорить об условиях. Деньги он считать умеет.

— Особенно чужие.

— Пусть лучше получает своё с проезжающих купцов. Мне так спокойнее, чем ждать, за что он опять зацепится в моей горе.

Рейнар посмотрел на неё.

— Вы ему дёшево не уступите.

— Вы меня уже знаете.

— Поэтому и спрашиваю.

Но всё это было потом. А тогда королевская проверка Рейнара закончилась через двенадцать дней после суда.

Эстелия узнала об этом утром.

Рейнар вошёл в библиотеку, положил перед ней документ и сказал:

— Закончил. Вот последнее заключение.

Она оторвалась от сметы восточного крыла.

— Последнее? Больше ничего не осталось?

— Проверка завершена.

Эстелия посмотрела на бумагу.

— Так скоро?

— Больше месяца прошло, Эстелия.

— Знаю. Почему-то думала, вы тут до весны будете ходить с бумагами.

— Вам бы хотелось?

— Нет.

Ответ вышел слишком быстро.

Рейнар поднял бровь.

— Даже немного?

— Я сейчас о смете думала. Вы меня сбили.

— Простите. Прочитайте, потом вернёмся к смете.

Эстелия взяла заключение.

Разрешение на частное использование коронных источников продлевалось.

Не на месяц.

Не условно.

На постоянной основе при сохранении требований Первой грамоты и регулярной королевской проверке.

— А когда теперь ждать проверку?

— Через год.

— Вашу?

— Могут назначить другого ревизора.

Она перечитала эту строчку.

Совершенно нейтральную.

— Да. Конечно, могут.

— Эстелия.

— Я слушаю.

— Эстелия, бумага ни в чём не виновата.

— Я с ней ничего не делаю.

— Посмотрите на угол. Вы его уже совсем смяли.

Она положила лист на стол.

— За эти недели я привыкла, что вы здесь по делу. Утром придёте, вечером останетесь.

— Мне тоже было удобно на это ссылаться.

— А теперь ссылаться не на что.

— Проверка больше не держит.

— Значит, уезжаете?

— Да. Сегодня.

Вот это ей не понравилось уже совершенно конкретно.

Она посмотрела на него.

— Вы только сейчас решили мне сказать?

— В Пепельном Хребте дела скопились. Уже нельзя откладывать.

— Я понимаю. Просто не ожидала, что сегодня.

— Я всё ещё отвечаю за свой дом.

— Рейнар, не объясняйте. Я не прошу вас бросить дела.

— Знаю. Но мне всё равно не хочется уезжать вот так.

Эстелия встала.

Хотелось вести себя разумно.

Получалось плохо.

— Надолго?

— На неделю, рассчитываю.

— А потом?

— Потом приеду обратно.

Она остановилась.

— Сюда? Но работа закончена.

Рейнар смотрел так спокойно, что ей захотелось бросить в него сметой.

— Вы хотите, чтобы я это сказал?

— Да.

— Хорошо. Хотя мне казалось, после того вечера вы уже знаете.

— Лучше скажите.

— К вам.

Эстелия молчала.

Он добавил:

— Если вы меня ждёте.

— И как мне вас записать?

Теперь улыбнулся.

— Обыкновенным гостем.

— У нас вообще-то свободных комнат нет.

— Тогда оставьте мне следующую.

— Её уже кто-нибудь ждёт. Вы не единственный желающий.

— А для знакомого хозяйки ничего не найдётся?

— Вот на это не рассчитывайте.

— Хорошо. Тогда я хотел бы снять комнату рядом с библиотекой. Ту, где жил.

Эстелия посмотрела на него.

— Мы её гостям не сдаём.

— Что с ней не так?

— Она служебная, Рейнар.

— Мне там было удобно.

— Вы были на проверке. С вас и денег не брали.

— Теперь возьмёте. Назовите цену.

— За эту каморку? Она меньше половины наших гостевых комнат. Вы точно помните, где жили?

— Помню. Меня устраивает.

— Объясните, чем.

— До библиотеки два шага.

— Ради книг могли бы и в коридор побольше пройти.

— Я туда не только за книгами заходил.

— А за чем же?

Он наклонился и поцеловал её.

Коротко.

Совершенно не похоже на человека, которому нужно было объяснять причины словами.

Эстелия положила ладонь ему на грудь.

— Только это к оплате комнаты отношения не имеет.

— Я и не собирался торговаться.

— Вот и хорошо. Скидки не обещаю.

— Согласен на полную цену.

Через неделю Рейнар вернулся.

Потом снова уехал.

И вернулся ещё раз.

Так установился порядок, которого никто не обсуждал.

Несколько дней в Пепельном Хребте.

Несколько — в «Семи облаках».

Иногда наоборот.

Если дела требовали, они не виделись две недели.

Один раз — почти три.

Эстелия обнаружила, что скучать по мужчине можно без ощущения, будто без него жизнь остановилась.

Ей это понравилось.

Она работала.

Рейнар работал.

Потом они встречались.

Спорили за ужином.

Гуляли по террасам.

Однажды снова летали к западному склону, и на этот раз Рейнар действительно придумал способ предупреждать о поворотах: перед наклоном коротко двигал левым крылом.

Эстелия сказала, что мог догадаться раньше.

Он ответил, что раньше пассажир был занят криками.

Она два дня утверждала, что не кричала.

Терен отказался быть свидетелем.

Предложение Рейнар сделал через четыре месяца после суда.

Не на празднике.

Не перед гостями.

Не в момент, когда над источниками происходило что-нибудь магическое.

Обычным вечером.

Если в «Семи облаках» вообще оставались обычные вечера.

Было холодно.

На террасе стояли четыре стула.

Не те самые старые, с которых начинался курорт: два давно отремонтировали, один перенесли к пятому источнику, четвёртый Бран неизвестно зачем забрал в сторожевой дом.

Но Эстелия всё равно иногда вспоминала первый обед, когда гости сидели на разной мебели и никто не заметил царапину под корзиной с хлебом.

Рейнар приехал утром.

Весь день занимался письмами в библиотеке.

Эстелия почти забыла, что он вообще в доме, пока вечером не обнаружила его на террасе.

— Я вас за весь день почти не видела, — сказала она. — Что-то вы совсем перестали приносить пользу.

— А что я сегодня пропустил?

— Ни одной сломанной ступени мне не предъявили.

— Все целы. Я проверил.

— Неужели больше придраться не к чему?

—