О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа. С комментариями - Владимир Иванович Даль

Далю: оказывается, мясники, «заготовляющие солонину в большом количестве для флотов, знают очень хорошо, что солонина, приготовленная во время полнолуния, никуда не годится и очень скоро портится. Это есть неоспоримая истина… Как и почему, того мы не знаем», наука не готова ответить на такой вопрос, но народ «многопоколенным опытом утвердился в этом и точно соблюдает такое правило».

Прав был Н. В. Гоголь: «…он (Даль) видит всюду дело и глядит на всякую вещь с её дельной стороны»[28].

Для проверки своих трактовок существующей веры в сверхъестественное, причин возникновения предрассудков и прочих проявлений невежества Даль ставил опыты на самом себе. Например, когда он слёг с лихорадкой, ему, как он пишет, «не помогла ни яичная плёнка, ни привески, хотя я брал их непосредственно от знахарей, исполняя строго все их предписания» («Порчи и заговоры»). Посвящая целую главу привидениям, рассказывает о своём посещении ночью кладбища на спор: описывает естественный страх и вполне прагматическую причину увиденного и услышанного («Привидения»).

Интересны тексты Даля, где приводятся примеры своего рода разоблачений мошенничества на почве народной веры, суеверий. Таков случай с кучером, обманывавшим барина, чтобы получить магарыч от продажи барышнику лошади: смышлёный кучер свалил всё на домового, якобы невзлюбившего лошадь («Домовой»). Сходным образом поступали и другие кучера, пользовавшиеся «покровительством домового»: загоняли лошадей, катались на них без спросу, воровали и продавали овёс, а потом во всём обвиняли домового. Это, по мнению Даля, лишний раз свидетельствует о том, что и некоторые «образованные» помещики верили в существование домового и принимали за истину его проказы.

В противовес этому Даль рассказывает о поучительных случаях из собственного опыта или имевших место с кем-то из его знакомых. Скажем, как офицеру удалось с помощью компаса выявить вора, воспользовавшись теми же суевериями и необразованностью мужиков («Знахарь и знахарка»). К этому примыкает и повествование о наказании возгордившегося колдуна, «специализировавшегося» на порче свадеб, которого «умный гость» утихомирил, использовав веру в наговорённую воду: в момент якобы наговора «бросил в ковш порядочную щепоть табаку» («Знахарь и знахарка»).

Занимало Даля распространённое среди крестьянок явление кликушества. Как врач он признаёт это родом падучей болезни (эпилепсии), но в то же время замечает, что некоторые бабы намеренно имитируют кликушество, отлынивая от работы или желая обратить на себя внимание односельчан, добиться сочувствия и жалости. В таком случае Даль предлагал, не церемонясь с притворщицами, применять суровое средство: коль скоро обнаруживается сразу несколько «кликуш», «необходимо собрать их всех вместе в субботу, перед праздником, и высечь розгами. Двукратный опыт убедил меня в отличном действии этого метода: как рукой сымет». Правда, в отдельном очерке «Кликуши», помещённом в сборнике «Были и небылицы Казака Владимира Луганского», Даль рассказывает почти анекдотическую историю, когда новый управляющий имением находит более гуманный способ отвадить крестьянок от кликушества. Он умно использует незнание селянами технических приспособлений и веру в магические способности его как человека чужого и «учёного», играет на женском любопытстве и заинтересованности в работе, за которую обещаны деньги, а также учитывает присущую крестьянам боязнь больниц. Благодаря всему этому кликуши-симулянтки «выздоравливают». Вообще Даль склонен объяснять веру в заговоры, сны, суеверия не только невежеством, но вполне бытовыми причинами: к поверьям и гаданиям «прибегает в отчаянии бедствующий, чтобы найти хотя какую-нибудь мнимую отраду, чтобы успокоить себя надеждой» («Кликушество и гаданье»). Удивлявшее и возмущавшее, особенно священников, немыслимое сочетание в заговорах мирских, православных и суеверных понятий Даль относит к «невежеству народа, простоте его, а не злонамеренности», не отрицая, что выглядит это со стороны просвещённого человека как «суесвятство и кощунство». Это ещё раз убеждает его в том, что заговоры нужно «при всяком удобном случае разыскивать и разъяснять; по мере этих разъяснений мнимые чудеса будут переходить из области заговоров в область естественных наук, и мы просветимся» («Заговоры»).

Персонажи народной демонологии тоже интересовали Даля не сами по себе, а как отражаемый в них народный взгляд на мир, на веру в таинственные силы и сверхъестественные явления природы. Как писал видный литературовед и этнограф А. Н. Пыпин (1833–1904), «он не вдаётся ни в мифологические толкования, ни в сравнения, какие делал, например, Снегирёв, – он останавливается на прямом смысле поверья и старается найти ему ближайшее, так сказать, рационалистическое толкование»[29].

Переданные с этнографической точностью и в то же время литературно изложенные, народные предания по-прежнему вызывают интерес и у фольклористов, и у любителей беллетристики. Пересказ сюжета преданий Даль обычно сопровождает, как и в сказках, этнографическими зарисовками быта крестьян: девичьи вечерницы на Украине («Упырь»); обычай уральских казачек ходить на синник – молодой лёд, чтобы кататься, играть и бегать («Уральский казак»); свадебные обычаи («Полунощник»); гадания в Васильев вечер с описанием исполнения подблюдных песен («Авсень»).

Особое внимание уделяет Даль поэтическим поверьям и преданиям – о том, что медведи раньше были людьми, чту означают пятна на Луне; рассказам о великанах, разбойниках, об исторических событиях и лицах, о вампирах, василиске и пр. Даль часто возвращается к теме кладов. Об этом ему много раз доводилось слышать в Поволжье, на Украине, от уральских казаков, среди оренбуржцев – в местах, где действовали Степан Разин, Пугачёв, менее известные местные разбойники и где особенно широко были распространены истории о заклятых кладах и о смельчаках, которые пытались завладеть кладами.

В текстах Даля содержатся важные подробности из мифологических рассказов, бытующих на Северо-Западе России и в южных губерниях, на Украине, он отмечает их отличие от подобных преданий нерусских народов, в частности ижемцев («Богатырские могилы»). Относительно очень интересных преданий о местных урочищах, курганах, городах, озёрах и пр. Даль не берётся делать каких-то обобщений, потому что собраны они в недостаточном количестве: «Если бы у нас много лет сряду занимались повсеместно сбором этих преданий, тогда только можно бы попытаться составить из них что-нибудь целое».

Даль – фольклорист, этнограф, лексикограф изучал предания, поверья, уклад жизни простого народа, собирал слова, пословицы и поговорки; Даль-чиновник составлял деловые бумаги, писал отчёты, статьи на заданные начальством темы; Даль-врач лечил, оперировал, даже когда официально не занимал должности по части медицины; а Казак Луганский сочинял сказки, притчи, пересказывал в своём неповторимом писательском стиле народные легенды, бывальщины, занимательные и страшные истории. Таким – в нескольких лицах – и вошёл Владимир Иванович Даль в отечественную культуру, историю, словесность и фольклористику.

И последнее: далевские материалы, собранные со всей тщательностью, с установкой на достоверность, безусловно, представляют огромную ценность, особенно если учесть, что зачастую они являются единственным первоисточником по целым разделам народной жизни.

Всё остальное читатель прочтёт сам и сделает свои