Английская буржуазная революция - Владимир Михайлович Лавровский

«Охранительной конституции» 1689 г. англичане обязаны, по Маколею, тем, что в XIX в. в Англии не произошло революции разрушительной, что Англия стояла, подобно утесу, в бурных волнах европейского моря в 1848 г., что на «счастливом острове» продолжали царствовать «свобода» и «демократия», остались неприкосновенными и нерушимыми буржуазная собственность и… семейные узы! Маколей превращается в злейшего врага пролетариата и социалистических учений, «враждебных», как он заявляет, «всем наукам и искусствам, всем промышленным предприятиям» (!) и даже самим «семейным узам». Итак, в прошлом — талантливый буржуазный историк, Маколей, подобно Гизо, под впечатлением революционных событий превращается в апологета промышленных «предприятий», буржуазной собственности и буржуазной семьи. Маколей становится, по меткому выражению Маркса, систематическим фальсификатором истории «в интересах вигов и буржуазии»[35].

Перед нами другой яркий пример кризиса исторического мировоззрения буржуазного историка.

Вся история Англии от XII–XVII вв. до современных Маколею событий превращается в нечто застывшее, неизменное. И отсюда чуждая историзму модернизация прошлого, его извращение и фальсификация.

Нечто подобное тому, что произошло с Гизо и Маколеем — двумя крупными представителями буржуазной историографии, случилось с талантливым публицистом Т. Карлейлем (1795–1881). Незадолго до событий 1848 г. Карлейль издал «Письма и речи Оливера Кромвеля» (1845 г.). Маркс отметил большое значение этой публикации Карлейля, который своим изданием речей и переписки Кромвеля «снял с виселицы труп протектора». Маркс, признавая ценность не только этой, но и других работ Карлейля, написанных до революции 1848 г. («Лекции о героях и героическом в истории», «Французская революция», «Памфлет о чартизме». «Прошлое и настоящее»[36]), указывал, однако, что критика настоящего, иногда весьма острая, сочеталась у Карлейля с неисторичным апофеозом средневековья, с «романтическими мечтами» о минувшем. При этом Маркс отмечает, что подобный апофеоз средневековья встречается часто и у английских революционеров, например у Коббета и у части чартистов[37].

Но вот произошла революция 1848 г. Под ее непосредственным впечатлением были написаны «Современные памфлеты» Карлейля, в которых обнаружился в полной мере упадок его «литературного таланта, столкнувшегося с обострением исторической борьбы…»[38]

1848 год воспринимается буржуазным публицистом как один из самых «странных» и «унизительных» в истории Европы. Со времени вторжения «северных варваров» не было ничего более ужасного, чем восстание рабочего класса. Карлейль ненавидит промышленный пролетариат и демократию. Свое отношение к современной борьбе классов, свой панический страх перед восстанием пролетариата, перед чартистами, сторонниками физической силы и перед «красными республиканцами» Карлейль проецирует в прошлое; английские события 40–50-х годов XVII в., партии, проповедовавшие политическое и социальное уравнительство, переплетаются в изображении Карлейля с современной ему политической действительностью.

Из ненависти к пролетариату Карлейль приходит к отрицанию тех принципов демократии, которыми когда-то кичилась буржуазия. Подобно Берку, он ищет «вечных законов», которые могли бы обеспечить и оправдать классовое господство новых эксплуататоров — «капитанов промышленности», оправдать иерархическое строение буржуазного общества: ведь сама вселенная есть «монархия и иерархия», следовательно демократия невозможна! «Спасителя» буржуазного общества от угрожавшей ему катастрофы и «анархии» Карлейль обретает… в генерале Кавеньяке, «очистившем улицы Парижа» с помощью пушек.

3. Буржуазная историография английской революции второй половины XIX – начала XX в. (Ранке, Гардинер, Фере). Русские дореволюционные исследователи (Ковалевский, Савин)

В своей многотомной «Истории Англии преимущественно в шестнадцатом и семнадцатом столетиях»[39] немецкий буржуазный историк Ранке стремится понять английскую революцию 40–50-х годов XVII в. в ее «политически-религиозной целостности», «своеобразии» и «всеобще исторических связях и отношениях».

Ранке интересуется преимущественно политической и религиозной историей английской революции и особенно подробно изучает дипломатическую историю, внешнюю политику периода республики и протектората. Такое направление работы Ранке отнюдь не случайно: прусского историографа, писавшего об английской революции XVII в. в 60-е годы XIX в., когда решался вопрос о том, каким путем пойдет воссоединение Германии (а сам Ранке был, как известно, сторонник «прусского пути», пути объединения «железом и кровью»), интересует в первую очередь проблема объединения Англии, Ирландии и Шотландии в одно политическое целое, проблема военной и политической «мощи» и «перерастания» английской политики в великобританскую.

Таким образом, заявляя на словах о «независимости» истории от политики, Ранке по существу подходил к изучению английской революции под углом зрения современных ему задач и проблем германской, точнее прусской, политики.

Ранке интересуется специфическими чертами и особенностями английской революции XVII в., которую он стремится понять прежде всего в ее «политически-религиозной целостности» и «своеобразии».

Представителем исторического «объективизма» в духе Ранке на английской почве является С. Р. Гардинер, автор многотомных трудов по истории Англии первых Стюартов, «пуританской» революции, республики и протектората[40]. Желая доказать свое «беспристрастие» и «объективизм», Гардинер в одной из работ по истории английской революции ставит следующий вопрос: имеет ли историческая наука практическое значение для современной политики? Является ли история «политикой прошлого» и может ли «историк» судить с достаточным основанием о политике современной? Ответ на этот вопрос дается в духе Ранке, которого Гардинер объявляет «отцом современного исторического исследования».

Английская революция 40–50-х годов XVII в. интересует Гардинера, как и Ранке, в ее политическом и религиозном «своеобразии». Это прежде всего «пуританская», а отнюдь не буржуазная революция. При этом пуританизм рассматривается Гардинером (подобно Ранке!) не только в качестве одного из проявлений религиозного «индивидуализма», но и в качестве источника национальной силы и мощи Англии.

Занимаясь главным образом политической историей царствования двух первых Стюартов, Гардинер ставит вопрос о виновниках гражданской войны и решает его в духе Кларендона: виновниками был Долгий парламент и его вожди, а не Карл и отжившие классы, пытавшиеся с оружием в руках, силою отстоять старый общественный и политический строй. Сама гражданская война носила в Англии, по мнению Гардинера, своеобразный характер: она была связана с обострением религиозных и политических противоречий и отнюдь не выродилась в «войну классов», подобную «смутам» французской революции. «Религиозная трещина», разделявшая Англию, не совпадала, по мнению Гардинера, с «трещиной социальной».

Гардинер, изучая «пуританскую» революцию 40-х годов XVII в., твердо усвоил себе один «урок» и дает совет современным английским «политикам»: «элементы национальной жизни» никогда впредь не должны вступать «в жестокую насильственную коллизию друг с другом»… Гардинер является принципиальным противником любой революции в будущем: «славная революция» 1689 г. именно тем и хороша, по Гардинеру, что она «положила конец» революции.

Являясь одним из представителей «исторического объективизма», Гардинер чрезвычайно отрицательно относился к привнесению классовой точки зрения в объяснение английской истории XVII в.

Крайне враждебно относится Гардинер и к демократическим течениям революции. Особенно обрушивается он на «политических фанатиков» — левеллеров., выдвинувших программу «сокрушительных реформ», которые угрожали обычаям