Английская буржуазная революция - Владимир Михайлович Лавровский

и интересам людей, принадлежавших к «влиятельным классам». Однако, отрицая возможность «привнесения» классовой точки зрения в истолкование событий английской революции, Гардинер сам становится на классовую точку зрения, как только речь заходит об интересах господствующих классов. Лильберн, опиравшийся на «политических фанатиков» и «мятежные элементы армии», представляется ему «наиболее крайним из революционеров», тем более опасным, что он пользовался огромным влиянием на толпу. «Народный договор» — это, по Гардинеру, «праздная мечта немногих фанатиков».

Особые похвалы расточает Гардинер по адресу переворота 1689 г., положившего «конец революции», сохранившего «традиционный авторитет короны» и палаты лордов, обеспечившего прочность монархии, ее устойчивость в условиях дальнейшего политического развития страны. «Славная революция» и «Декларация о правах» вызывают особые похвалы Гардинера за «умеренность политической мысли» и «дух компромисса», который побуждает палату общин законодательствовать с сознанием своей «ответственности» и призывает палату лордов к «благоразумию».

Таковы уроки «политической мудрости», усвоенные Гардинером в результате изучения «пуританской» революции и переворота 1689 г.

Монументальный по своим размерам труд Гардинера об английской революции был продолжен его учеником Ферсом[41]. Расширение круга источников (в особенности находка и публикация Ферсом такого важного источника, как архив Кларка) является большой заслугой Гардинера и его школы. Главное достоинство работ Гардинера Ч. Фере видит в том, что в силу будто бы присущей ему «объективности» Гардинер сумел соединить две различные «концепции» буржуазной революции: либерально-вигскую и консервативно-торийскую. Подводя итоги тому, что было сделано в буржуазной историографии, начиная с первых попыток связного исторического изложения событий «великого мятежа» и гражданской войны, Фере приходит к выводу, что успехи источниковедения революции 40-х годов XVII в. имели не только положительные, но и отрицательные последствия.

«Непрерывное появление новых и новых материалов» приводит, по Ферсу, к крушению ряда построений, основанных на источниках, на обработку которых историками было затрачено немало труда. Исключение из этого наблюдения Фере делает лишь для построений Гардинера.

Глубже вопрос о причинах кризиса «двухпартийной» историографии буржуазной революции XVII в. Ферсом не ставится. Он ограничивается лишь констатированием факта крушения построений ряда либеральных и консервативных историков, над которыми «не мешало бы призадуматься» буржуазным ученым.

Остановимся на работах двух русских дореволюционных исследователей английской буржуазной революции XVII в. — М. М. Ковалевском и А. Н. Савине. Оба эти исследователя в своих воззрениях на основные проблемы английской революции XVII в. стояли много выше, чем современные им корифеи буржуазной историографии Запада, к трудам которых Ковалевский и Савин относились весьма критически.

М. М. Ковалевский (1851–1916 гг.) в своей работе «От прямого народоправства к представительному и от патриархальной монархии к парламентаризму» (М. 1906), явно навеянной событиями русской революции 1905 г., уделяет много внимания анализу общественных движений в Англии в период республики и, в частности, движению диггеров, анализу их «коммунистической доктрины». Ковалевский весьма решительно полемизирует с Гардинером и его концепцией «пуританской революции»: «Новейший историк английской революции Гардинер отказывает ей вполне в социальном характере и проводит тот взгляд, что в это время в Англии были поставлены на очередь одни религиозные и политические вопросы»[42]. В истории Англии Ковалевского интересуют в первую очередь «феодальный порядок землевладения» и «зародышевые формы приходящего ему на смену капиталистического хозяйства». Английская революция 1648 г. рассматривается Ковалевским в качестве поворотного пункта не только в политической, но и в социальной жизни страны. Его интересуют «решительный разрыв со средневековым хозяйственным строем», огораживания общинных полей, осушка и дренирование болот, вопросы сельскохозяйственной техники.

Много внимания Ковалевский уделяет поставленному Марксом вопросу об отмене рыцарского держания и об односторонней отмене связанных с ним повинностей, ускорившей обезземеление крестьянства в Англии. Еще до выхода в свет книги Беренса[43] М. Ковалевский внимательно изучал политические памфлеты Уинстенли, подчеркивая большую оригинальность его идей.

Однако М. Ковалевский все же не понял основного вопроса революции — аграрного вопроса. Трактуя копигольд как аренду, он не сумел объяснить ни рождения крестьянской формы парцеллярной собственности, развивавшейся под покровом феодального права, ни всей глубины того насилия (узурпации), которое было совершено над английским крестьянством односторонней отменой феодального держания.

Другой русский историк — А. Н. Савин (1873–1923) в «Обзоре литературы», предпосланном «Лекциям по истории английской революции»[44] также произносит суровый приговор над трудами английских историков, весьма односторонне освещавших английскую революцию и оставлявших без внимания ряд важнейших проблем и вопросов, без постановки и разрешения которых нельзя было научно объяснить и понять английскую революцию. Савин говорит о том, как систематически обходился этими историками вопрос о крестьянстве и городских низах — о «простом трудовом человеке» и «демократических элементах общества».

«Батрак, подмастерье, бродяга, даже йомен и мастер, — пишет Савин, — все еще редко показываются на страницах общих и даже специальных работ. Все еще недостаточное внимание привлекает к себе общинное поле, огороженная ферма, нарушающая целость общинного уклада, придорожный кабак, где собирается в сумерках подозрительный люд, скромный дом городского мастера с еще более скромными пристройками для учеников, лавка скупщика, раздающего работу этим мастерам, просторный сарай молодой мануфактуры, лондонский док, стягивающий к себе все лишнее, что вырабатывается в смятенной стране». Несомненно, автор «Капитала» оказал влияние на построение Савина, однако использовать до конца все богатство идей этого гениального труда Савин не сумел, оставаясь в методологическом отношении все еще далеким от марксизма. В своем собственном труде преимущественное внимание уделяет судьбам английского государства и церкви, политической и религиозной истории, а не «низам» и не роли крестьянства в буржуазной революции XVII в. Савин предпринял попытку изучить историю английского крестьянства в XVII в., начав исследование почти не изученных английскими историками манориальных описей и ренталей XVII в. Смерть А. Н. Савина в 1923 г. прервала эту работу в самом начале. И все же в своих предварительных этюдах по истории нескольких маноров ему удалось отметить факты расслоения крестьянства, возникновение на развалинах общинных порядков среднего и крупного крестьянства, борьбу между малоземельными крестьянами и богатыми, кулацкими элементами.

Касаясь важного вопроса об идеологических сдвигах, связанных с английской революцией XVII в., Савин пишет: «Английский рационализм, эмпиризм, деизм конца XVII в. и первой половины XVIII в. тесно связаны с религиозным и политическим переворотом середины XVII в. Здесь же лежит источник европейского Просвещения XVIII в., ибо французские просветители дали мало нового, оригинального и больше популяризировали то, что нашли у англичан».

В целом приходится отметить, что Ковалевский и Савин были гораздо ближе к научной постановке ряда важных проблем английской буржуазной революции, чем корифеи буржуазной историографии Запада — Гардинер, Фере и др.

Хотя симпатии Савина были явно на стороне Кромвеля и Айртона — «блюстителей» общественного порядка, он все же понял, что «живая жизнь била ключом» в Совете армии в Петни, а не в стенах Долгого