Киевская Русь эпохи Ярослава Мудрого - Дмитрий Александрович Боровков

быть, недомолвки) решительно отступают на задний план перед свежим, оригинальным и в основе своей убедительным главным тезисом работы». А именно тем, что Древняя Русь «автором трактуется не как совокупность обезличенных объектов княжеского и боярского произвола (что, к сожалению, широко распространено в нашей литературе), а как жизнеспособное, полноправное, закономерно развивающееся общество свободных людей, переживающих одну из стадий общественного развития» [Фроянов 1999, с. 297–298].

По мнению Б. Н. Миронова, «автор создал цельную и объективную картину состояния Киевской Руси X–XII вв., и что особенно существенно — построил оригинальную и в целом убедительную концепцию о переходном (к феодализму) характере древнерусского общества X–XII вв. <...> Автор весьма удачно применил метод «склеенной вазы». Как археолог, И. Я. Фроянов по обломкам, относящимся к различным сферам жизни русского общества X–XIII вв., воссоздал общую картину его состояния» [Фроянов 1999, с. 298].

В то же время один из оппонентов на защите докторской диссертации И. Я. Фроянова — Л. В. Черепнин — отметил в качестве основной тенденции его работы пересмотр представлений Б. Д. Грекова о генезисе феодализма на Руси в крупновотчинной форме, предпринимаемый на фоне ограниченного методологического подхода к интерпретации источников. Относительно реконструкции социальной структуры зависимого населения он писал: «Деление смердов на внутренних и внешних и версия о смердах как пленниках-рабах не вытекают из анализа источников. Это авторская схема, я не вижу также оснований для противопоставления «дани» и «полюдья». Почему нельзя рассматривать «полюдье» как систему сбора дани? Естественно, что во время полюдья сборщики дани и кормились с населения. «Примучивали» князья не только иноязычные племена, но и восточнославянские, т. е., по терминологии И. Я. Фроянова, «внутренних» смердов. Поэтому попытка связать появление термина «смерд» с межплеменной борьбой мне кажется неубедительной. Но хорошо уже и то, что диссертант считает возможным уподоблять земельной ренте характер дани отдельных групп частновладельческих смердов». Вывод патриарха советской науки был таков: «Меня концепция И. Я. Фроянова не убедила. Я остаюсь при убеждении, что разработанная Б. Д. Грековым «генеральная линия развития общественных отношений в Киевской Руси», несмотря на большое количество поправок, уточнений, дополнений, внесенных другими исследователями, в основном (признание феодализма в Киевской Руси) остается в силе.

Но я отдаю должное творческому поиску И. Я. Фроянова, оригинальности его суждений, эрудиции, ряду интересных наблюдений» [Фроянов 1999, с. 313–326].

Второй оппонент на защите докторской диссертации И. Я. Фроянова — А. А. Зимин — в своем отзыве уделил больше внимания методам источниковедческого синтеза: «Конечно, если говорить в самой общей форме, то перед нами труд, базирующийся на комплексе памятников, в общем-то известных предшествующим исследователям. Но дело, конечно, в соотношении различных видов источников. А вот тут-то и проявляются новые подходы И. Я. Фроянова. Если ранее ученые прежде всего исходили из анализа Русской Правды как основного памятника, характеризующего социальные отношения в древнерусском обществе, то в работе И. Я. Фроянова акценты переставлены, и разбор летописных свидетельств, берестяных грамот и археологических памятников занимает не меньшее, а подчас даже большее место. Оправдано ли это или нет? Мне представляется, что это вполне оправдано. И дело даже не в том, что Русская Правда лучше изучена и нет надобности возвращаться к ряду решенных вопросов. Дело заключается в том, что советские медиевисты все более и более приходят к выводу о необходимости координировать анализ правовых источников (в частности, варварских правд) с житийными, хроникальными и эпическими источниками. Если обратиться к истории Древней Руси, то такая необходимость будет ясна» [Фроянов 1999, с. 327–337].

И. П. Шаскольский, заменявший на защите отсутствовавшего А. А. Зимина, видел достоинство работы в том, что И. Я. Фроянов отказался «от очень распространенной, особенно в 1950-е годы, концепции, которая относит начало феодализма к как можно более раннему времени, к началу существования Киевского государства, к IX в.», тогда как некоторые авторы «умудрялись начинать феодализм еще раньше — чуть ли не с V–VI вв.» [Фроянов 1999, с. 352–359].

Если одна группа исследователей (Ю. Г. Алексеев, А. Л. Шапиро, И. П. Шаскольский) поощряла критику феодальной концепции, с другой стороны отношение Л. В. Черепнина и его сторонников к концепции И. Я. Фроянова со временем стало более критическим [Черепнин 1976; Назаров, Пашуто, Черепнин 1976, с. 29]. Так, О. М. Рапов усомнился в результатах пересмотра тезиса о феодальном землевладении на Руси, посчитав, что «И. Я. Фроянов почему-то упорно не хочет видеть ни княжеских дворов, ни княжеских волостей, областей и городов, за которые ведутся ожесточенные войны между отдельными владетелями, начиная со второй половины X в.» [Рапов 1977, c. 15]. Исследователь полагал, что киевские князья как верховные собственники земли предоставляли в условное держание родственникам в обмен на службу и дань отдельные волости или «сеньории-полугосударства», правители которых стремились превратить их в безусловную феодальную собственность.

В монографии «Киевская Русь. Очерки социально-политической истории» (1980) И. Я. Фроянов связал генезис государственного порядка Древней Руси с институтом княжеской власти, в котором видел не оплот феодализующейся племенной аристократии, а инструмент родо-племенной организации. Эволюцию территориально-политического устройства он рассматривал по пути род — племя — союз племен — суперсоюз. Если приверженцы феодальной парадигмы писали о корпоративной консолидации аристократии, то И. Я. Фроянов писал о неоднородном составе племенной элиты, разных уровнях компетенции князей, зависящих от их положения в структуре. Функции князя, по его мнению, ограничивались военной сферой, так как судебная юрисдикция только зарождалась, а административная деятельность находилась в руках племенных старейшин (старцев). Расширение прерогатив княжеской власти в IX–X вв. он связывал с формированием «суперсоюза» во главе с князем киевским, который, опираясь на сплотившуюся вокруг него дружину, подчинил племенных князей древлян, северян, радимичей и т. д. Однако в правителях киевского «суперсоюза» Фроянов видел лишь военных лидеров, исполнявших определенные судебные и религиозные функции и не пользовавшихся законодательной инициативой. Хотя он считал, что «нельзя признать правильным стремление некоторых историков представить княжескую власть в примитивном виде» [Фроянов 1980, с. 30], в то же время показательна его критика утверждений Л. В. Черепнина и А. А. Зимина, видевших в правовых нормах X в. раннефеодальное законодательство [Черепнин 1965; Зимин 1965].

Изменение территориальной структуры Древнерусского государства в конце X — начале XI в. И. Я. Фроянов связал с распадом племенных княжений и образованием городовых волостей. «К сожалению, начальная история городовых волостей не нашла отражения в источниках, которыми располагает современная наука, — отмечал исследователь. — Но в конце XI столетия, и особенно в XII в. мы уже видим городовые волости с достаточно устойчивыми конститутивными признаками», где князь являлся необходимым элементом социально-политической организации общества [Фроянов 1980, c. 33].

В то же время он полагал, что, несмотря на значительный общественный вес, князь все же не стал подлинным государем, так как этому препятствовала самодеятельность народных общин. «Трудно назвать сувереном князя, который, приезжая в ту или иную волость, должен был входить в соглашение с вечевой общиной и принимать выдвигаемые вечем условия, ставящую его в определенные рамки. Князь заключал ряд с народным собранием — вечем. А это значит, что он