Киевская Русь эпохи Ярослава Мудрого - Дмитрий Александрович Боровков

превращался в известном смысле в общинную власть, призванную блюсти интересы местного общества» [Фроянов 1980, с. 43]. С точки зрения исследователя суть проблемы сводилась к следующему: «В дореволюционной историографии сложилось мнение, будто княжеская власть на Руси являлась народной властью, а князь был органом веча и общины. Советские историки справедливо отвергли этот, безусловно, идеализированный взгляд на существо княжой власти в Древней Руси. Но они, к сожалению, впали в другую крайность, утверждая, что князь олицетворял лишь власть древнерусской знати, стоял только на страже ее классовых интересов. Только для отдельных князей делались исключения, например, для Мономаха, который иногда изображался «смердолюбцем». Надо, впрочем, сказать, что И. И. Смирнов решительно возражал против идеи о «смердолюбии» Мономаха, считая его закоренелым феодалом, проводником планов феодальной верхушки. Социальная роль древнерусских князей XI–XII вв. нам видится несколько иначе.

Князья Руси XI–XII вв. властвовали во имя интересов знати. Это — бесспорно. Но вместе с тем они правили и во благо народа. Следовательно, их правительственную деятельность нельзя толковать однозначно. Политика князей — противоречивая политика, сочетающая в себе древний демократизм с новым: с новыми постепенно углубляющимися классовыми тенденциями, идущим на смену демократическим порядкам. В противоречивости княжеской политики отражались противоречия исторической действительности Руси XIXII вв., где, несмотря на имущественное неравенство и социальную дифференциацию, процесс классообразования не завершился и общество не стало антагонистическим, ибо подавляющая масса населения состояла из свободных общинников, чье хозяйство доминировало в экономике Киевской Руси. Словом, перед нами переходный период от доклассового строя к классовому. Эта промежуточность древнерусского общества и обусловила двойственность княжеской власти, которая наряду с интересами знати выражала также и общенародные интересы» [Фроянов 1980, с. 43–44].

То, что исследователь отнес к переходному (дофеодальному) периоду эпоху, которая у большинства советских историков ассоциировалась с развитым феодализмом (Б. А. Рыбаков, Л. В. Черепнин, В. Т. Пашуто и др.), являлось очередным вызовом сторонникам феодальной парадигмы, ключевой тезис которой о существовании верховной собственности князей на землю подвергся критике. И. Я. Фроянову, по его собственному утверждению, было трудно «представить верховным собственником князя, которого вечевая община приглашает на княжеский стол», поскольку «акт призвания никак не вяжется со статусом собственника», так же как и практика изгнания князей, по тем или иным мотивам не устраивавших жителей волости [Фроянов 1980, с. 50–51].

И. Я. Фроянов разделял отношения киевских князей с князьями-наместниками волостей и племенными князьями, относя первые к семейным (корпоративным) связям вассального характера, а вторые — к данническим отношениям по праву принуждения. Зарождение вассалитета было отнесено им ко времени Святослава I, а его развитие — к концу XI в., когда вследствие увеличения численности князей конструируется система семейно-политических взаимоотношений между членами правящей династии. Исследователь высказался за неразвитость норм вассального права, полагая, что княжеский вассалитет сводился к пожалованию права сбора доходов с волостей (кормлений).

Предложенная интерпретация вопроса восходила к гипотезе К. Маркса о фьефах, состоящих из даней, получившей развитие у С. В. Юшкова, который с точки зрения И. Я. Фроянова «слишком субъективно интерпретировал высказывание К. Маркса, из которого никак не следует, что княжеский вассалитет на Руси X в. складывался из двух систем. К. Маркс, как нам думается, говорит об однородной вассальной зависимости без фьефов, считая, однако, возможным пользоваться термином «фьеф», но в смысле дани, а не земельного пожалования. В вассалитете, возникшем на даннической основе, К. Маркс увидел примитивную организацию.

По С. В. Юшкову, князья-наместники получали от великих князей землю. Не ясно, что разумеет С. В. Юшков под понятием «земля». Если он имеет в виду передачу права сбора дани, то с ним можно согласиться, но если им мыслятся земельные пожалования, то здесь ученый вряд ли прав» [Фроянов 1980, с. 52–53].

Как полагал И. Я. Фроянов, «эволюция княжеских вассальных отношений на Руси X–XII вв. шла по линии вассалитета, основанного главным образом на пожаловании даней, к вассалитету, основанному на пожаловании кормлений. Этим был сделан крупный шаг в сторону феодального вассалитета, поскольку центр тяжести с внешней экспансии в форме даней переместился на извлечение доходов внутри общества в виде кормлений. Но сам феодальный вассалитет был еще впереди» [Фроянов 1980, с. 63].

И. Я. Фроянов рассматривал древнерусских князей как лидеров дружины, считая, что коль скоро князь олицетворял политический орган, то и дружина, теснейшим образом связанная с ним, должна была конструироваться в аналогичный институт. Первые следы социальной дифференциации в ее составе датируются XI–XII вв., когда «старшая» ее часть превратилась в вассальное боярство, а «младшая» составила княжеский двор; разложение дружинной организации относится к концу XIII — началу XIV в.

Бояре, по мнению И. Я. Фроянова, являлись общественными лидерами, пришедшими на смену родо-племенной аристократии, но более тесно связанными с князем. В то же время он полагал, что «бояр нельзя принимать за дружинников в чистом виде, живущих под княжеским кровом и на иждивении князя. Они имели собственные доходы, заводили села. Приобретаемая боярами определенная бытовая и хозяйственная самостоятельность способствовали перерастанию дружинных отношений в вассальные» [Фроянов 1980, с. 85].

И. Я. Фроянов относил зарождение боярского вассалитета к первой четверти X в., когда «княжии мужи» получили право сбора дани с покоренных племен, который в XII–XIII вв. также приобрел вид кормлений. Он считал, что «бояре получали кормления в качестве своеобразной платы за участие в управлении обществом. Вместе с князьями они составили правительственную прослойку. В их деятельности не видно проявления исключительно классового господства, что и понятно, ибо Киевская Русь не знала сложившихся классов» [Фроянов 1980, c. 89].

Более близкой к князю была «младшая» дружина, в состав которой входили «отроки», «детские», «милостники», которые, как считал исследователь, имели разное социальное происхождение: если «отроки» представляли категорию княжеских рабов, то «детские» являлись «вольными слугами» князя, а «милостники» — собственно «младшими» дружинниками. К концу XII столетия эти различия исчезают, и с этого времени они фигурируют в источниках под общим термином «дворяне».

Особое внимание автор уделил феодальной сеньерии как комплексу земельной собственности с правами на зависимое население, отметив тенденцию к архаизации сеньериальных порядков в дореволюционной историографии. В то же время он пришел к выводу, что вотчина-сеньерия в Древней Руси — скорее мираж, нежели реальность. «Не случайно Б. Д. Греков, развивавший мысли о трансформации раннефеодальной вотчины в сеньорию, вынужден был признать явный недостаток данных на сей счет. Он писал: «Меня могут упрекнуть в том, что процесс, сейчас изображенный (складывание сеньории. — И. Ф), не всегда подтвержден фактами. Действительно, следить по источникам за всеми этапами эволюции вотчины, за процессом превращения ее в сеньорию нет возможности». Что верно, то верно: фактов, подтверждающих существование сеньориальной вотчины в Киевской Руси, нет. Да их и быть не может, поскольку на Руси X–XII вв. крупное землевладение было развито слабо, а феодальные отношения едва лишь зарождались» [Фроянов 1980, с. 107].

Исследователь установил существование лишь некоторых элементов сеньериального порядка, которые по примеру медиевиста