Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

покупаешь подарки хозяину, его жене и детям (без этого в японский дом заходить неуместно), заходишь на освещённое ради гостя крыльцо, разуваешься и трижды хлопаешь в ладоши. Подходит горничная и трижды кланяется в пол. Ты её спрашиваешь:

— Его Светлость в доме?

— Да, — отвечает она, снова кланяясь, — ему крайне не терпится получить ту великую честь, которую Вы ему оказываете.

И она впускает тебя внутрь. Хозяин дома подходит к гостю весёлый, счастливый, красивый, оба несколько раз кланяются друг другу, и хозяин выражает свою величайшую радость от того, что такой великий, видный человек является его гостем. Вы входите в гостиную. Здесь снова начинаются церемонии. Хозяин приглашает гостя сесть на возвышении (сидеть с ними — значит сидеть на циновке на коленях), гость, вежливо, отказывается от того, чтобы он, такой скромный человек, занял такое почётное место и сел рядом с тем, кто сияет как солнце, с тем, кто — один из величайших людей в стране. И всё же он делает несколько шагов. Хозяин продолжает настаивать до тех пор, пока гость не сядет слева от хозяина. Он вручает подарки, и хозяин на седьмом небе от счастья, что такой великий человек вспомнил о нем, таком маленьком человеке и удостаивает его подарками, а дальше идёт череда комплиментов, благодарностей, поклонов.

Горничная готовит чай, подаваемый в миниатюрном фарфоровом сосуде, с разными сладостями. А беседа за столом, да охранит меня Бог. Такого дипломатического языка вы не услышите нигде в мире. Разговор такой возвышенный, милый, благородный и извилистый. Такие странные комплименты с обеих сторон, и язык такой возвышенный, такой «интеллигентный». Если ты сможешь выдержать всё это, ты сильнее железа.

Допил чай — закончил разговор. Гость решает уйти. Хозяин останавливает его. Тем не менее гость идёт лицом к хозяину в сторону выхода. Хозяин недоволен тем, что гость покидает его и сожалеет от всей души о том, что продолжается достойный выход великого гостя. Само собой разумеется, что это невозможно без того, чтобы они оба не кланялись друг перед другом, очень низко, с остекленевшими глазами, с комплиментами и благодарностями. Хозяин приносит гостю подарки, глубоко кланяясь. Естественно гость должен отвечать поклоном, и начинается, немыслимая ни для каких евреев, новая процедура поклонов, комплиментов, благодарностей и всё приятным языком. Гость выражает свою величайшую радость и счастье и выходит из дома, кланяясь всем. Обувается на крыльце, берёт зонтик и идёт домой довольный, счастливый.

Этикет есть везде: на улице, в доме, в храме, в театре, на встрече на банкете, поведение — театральное.

Поцелуи, рукопожатия, объятия друг друга для них не только противоречат этикету, но и в высшей степени неприличны, почти преступны, и поскольку европейцы и американцы делают это, они считают нас изгоями в самом низком смысле этого слова.

У них, конечно, достаточно проблем с американскими и европейскими кинокартинами. Много ли вы видели наших картин, где люди не целуются и не касаются друг друга руками? Или люди не должны прижимать друг друга к сердцу? А это табу. Что делать, при таком ажиотаже, ведь люди очень хотят смотреть американские фильмы, и кинотеатры открываются один за другим. Они прибегают ко многим хитростям. Вырезают из фильма все неприличные места. А представьте, что может остаться от голливудской картины после такой серьёзной операции. Ничего с ничем. А чтобы фильмы стали кошерными для японской публики, у них есть специальные полицейские, которые подвергают цензуре все поступающие новые картины, и после постановки диагноза проводится операция.

Японский театр очень слабый. Пьесы глупы и наивны. Длинные монологи и из-за монологов пьеса получается сшитой белыми нитками. И как-то странно читают монологи.

Ругаются, кричат, а потом снова монолог с криками. Даже когда кто-то из актёров не принимает участия в спектакле, он тоже находится на сцене, сидит с актёрами, которым скоро предстоит выйти. Они курят свои маленькие трубки и ждут, пока придёт их черёд.

Японцы приходят в театр со своими детьми, даже с младенцами, которых они несут на плечах. Такие дети висят сзади.

И оркестр всё время играет громко, пронзительно, пока не уляжется до самого низкого тенора. И вдруг поднимается на самый высокий тенор. Интересно ещё и то, что актёр, которому скоро пора выходить и играть, не уходит, а продолжат стоять в стороне, закрывая лицо платком: его нет. А если надо представить море с большими волнами, берут синий холст и расстилают его на сцене, и уважаемая публика знает, что это море.

В театре нет скамеек и стульев. Посетители сидят на ковриках на коленях. Некоторые приносят подушки, коленям должно быть помягче. Разумеется, вы входите в театр без обуви, которую оставляете в вестибюле в специальных ящиках. В театре все в носках.

Рабочее движение в Японии

Это была красивая картина, когда во время русско-японской войны представители русского (Плеханов) и японского (Катаяма[13]) социализма прилюдно и очень дружелюбно пожали друг другу руки на Международном социалистическом конгрессе[14]. Но насколько различны были пути русского и японского социализма! В России социалистическое движение росло вширь и вглубь, пока рабочие не захватили власть в свои руки, а в Японии движение было убито извне. Японская программа против социалистов была гораздо эффективнее антисоциалистического закона[15] Бисмарка[16].

О социализме в Японии долгое время не слышали. Он был убит. Вспоминается, как в 1917 году в Иокогаме я зашёл в японский книжный магазин, где продавались и английские книги. Я поговорил с его владельцем и узнав, что я социалист, он очень обрадовался. Однако он сказал мне, как лучшему другу, чтобы я никому об этом не говорил, не рассказывал, потому что кто-то это услышит, и я не смогу от этого избавиться. После этого он отвёл меня в отдельную комнату, где просто выкопал пару брошюр, маленьких буклетов на японском языке о социализме. Честно говоря, конспирация напомнила мне царские времена в России.

Он был японским социалистом и, как все пионеры движения, большим мечтателем, фантазёром. Он отдал бы свою жизнь за социализм.

— В Японии нам придётся начинать всё сначала, и теперь они не смогут уничтожить движение. Уже другие времена, и рабочие уже успели понять наши идеи и возглавить нашу борьбу за лучшую и прекрасную жизнь. И чем дольше я находился в Японии, а затем и на Дальнем Востоке, тем больше убеждался в правоте его слов.

Япония, как и Китай, была совершенно закрытой страной, отрезанной от остального мира морями и океанами, и она