Я не ем этот хлеб - Бенжамен Пере

разумеется, нарисовать на них изображения, которые я видел. Но вместе с тем картины были столь реальными, что я ни на минуту не усомнился в их существовании. Отчего же тогда они не проявились на стёклах, которые покрасил я?

В тюрьме я пребывал в том самом состоянии «пустоты», я был одним из тех, о ком говорится:

«на облако взгляни: вот облик их желаний»[5] [6].

Все изображения, которые я увидел в первый день (а описывать я буду только их, поскольку об остальных, равно как и об их последовательности, я сохранил лишь смутное воспоминание; к тому же и́х я каждый день ждал, в то время как первые застигли меня врасплох), все изображения вращались вокруг нестерпимой жажды свободы, совершенно естественной в моём положении: Франциск I вызывал в памяти школу – где я впервые узнал об этом короле, коего учебники истории описывали как милостивого и либерального монарха, покровителя художников и поэтов эпохи Возрождения – и вместе с тем олицетворял моё двойственное отношение к школе. Не секрет, что для ребёнка школа – это тяжкая повинность, своего рода тюрьма, из которой его отпускают по вечерам, хотя тюрьма эта была не в пример лучше той, где находился я. Наконец, школьный учитель предвосхищает образ надзирателя, однако надзирателя куда менее злобного, чем те, с кем мне круглосуточно приходилось иметь дело.

Встающая на дыбы лошадь символизировала бессильный протест против моей тогдашней ситуации и напоминала мне о том, как на последней войне я оказался – в армии, в первом кирасирском полку – на настоящей каторге, где унтер-офицеры всех чинов обращались к солдатам не иначе, как осыпая их грубейшими ругательствами и постоянно угрожая расправой. Ни дать ни взять тюрьма, с той только небольшой поправкой, что солдату предоставлялось несколько свободных часов в день, и это делало пребывание в армии хоть и ненавистным, но всё же более предпочтительным, чем пребывание за решёткой.

Тропический лес и фея с бабочками напоминали пейзажи Руссо: Таможенник Руссо служил во французском экспедиционном корпусе, отправленном по приказу Наполеона III в Мексику, и впечатления от этой страны вдохновили его на картины с тропической растительностью. Ещё до войны, понимая её неизбежность и опасаясь ареста, которым эта война была для меня чревата из-за установления военной диктатуры во Франции, я тщетно пытался выехать в Мексику – страну, которую я давно хотел увидеть и в которой я на данный момент нашёл пристанище. Фея немедленно рисует образ моей возлюбленной, от которой у меня тогда не было вестей и судьба которой меня волновала ещё больше, чем моя собственная. Я знал, что ей грозили одновременно и интернирование во французский лагерь, и высылка из страны, причём в результате последней она сразу бы попала в концентрационный лагерь Франко. Я не мог забыть, с каким отчаянием и ужасом она смотрела на меня за восемь или, может, десять дней до этого в Париже на перроне вокзала Монпарнас, когда я в цепях и под конвоем внушительного количества жандармов садился на реннский поезд. Все эти мрачные мысли, эти «чёрные бабочки» – их-то фея и отпускала, отгоняла прочь. На стекле бабочки были светлыми, но она всегда панически боялась насекомых и даже бабочек. Я частенько подшучивал над этим её страхом, говоря: «Если мы когда-нибудь уедем в Мексику, что же там с тобой станет? В тропических странах вдали от города можно увидеть целые тучи бабочек». Её присутствие на этом экзотическом пейзаже свидетельствовало и о том, как сильно я желал, чтобы она была свободной, недосягаемой для всех этих полицейских ищеек, чтобы она отмахивалась от настоящих светлых бабочек: ей бы это было легче, чем гнать от себя чёрных бабочек, одолевавших её, наверное, день и ночь напролёт. В конце концов, если бы нам удалось уехать в Мексику, мы были бы на свободе, и какое нам дело до полчища бабочек! Ещё стоит добавить, что я некоторое время жил в Бразилии, в тропической стране, и там я оказался в тюрьме по обвинениям, сходным с теми, которые стали поводом к моему нынешнему заключению. И хотя тюрьма в Рио-де-Жанейро, возможно, и была грязнее реннской, но в общей сложности условия казались мне гораздо менее жестокими и более сносными.

Цифра 22. Когда я был ребёнком, эта цифра очень часто использовалась, по крайней мере среди детей: её выкрикивали, чтобы предупредить о приближающейся угрозе. В моём вынужденном положении она была напоминанием о тучах, нависших надо мной, и её настойчивое присутствие подчёркивало всю серьёзность разнообразных опасностей, которые меня подстерегали.

Но как только я её увидел, я понял, что она означала дату моего скорого освобождения; ведь я в то же мгновение почувствовал убеждённость. На меня снизошло озарение. Каким образом? Трудно сказать, но суть в том, что я осознал это со всей ясностью и без тени сомнения. Я сразу же ощутил моральное облегчение, что казалось нелепым, ведь 22-е число могло относиться к какому угодно месяцу и году; но поселившаяся во мне уверенность, каждый день подкрепляемая появлением этой цифры, помогла мне пережить окутавшую моё будущее неизвестность, неопределённость, которая заметно усилилась, когда я с удивлением узнал о том, что немцы оккупировали Ренн. (Ведь я и вправду не имел не малейшего понятия о военной обстановке.) То есть эта вера, которую вселяла в меня цифра 22, в некотором роде восполняла удушающую одержимость свободой и неоднозначное отношение к окружавшим меня опасностям: понимание их значительности и надежду их избежать.

Обобщая, можно сказать, что последовательность этих четырёх изображений воспроизводит своеобразный сжатый и многократно ускоренный фильм всей моей жизни. Детство: Франциск I; юность: война 1914 года, представленная в виде вставшей на дыбы лошади; пребывание в Бразилии и то, каким выглядело моё настоящее: тропический лес с феей; и, наконец, будущее: загадочное и абсурдно жизнеутверждающее число 22.

В «Безумной Любви» Андре Бретон рассуждает о некоем случае пророческого откровения: он физически проходит путь, который сам же почти дословно описал в одном из стихотворений[7] одиннадцатью годами ранее. А строчки этого поэта, процитированные в эпиграфе к данному предисловию, обнаруживают ещё одно аналогичное озарение, однако его он, возможно, пока не заметил[8].

Нельзя с уверенностью утверждать, что когда Андре Бретон писал это стихотворение или приведённое ранее предложение, то он собирался предсказать будущее. Сознательно он об этом, конечно, даже и не задумывался. Я же, наоборот, увидев цифру 22, знал, что она, вопреки вероятности, указывает на моё скорейшее освобождение. И всё-таки я сам боролся