Я не ем этот хлеб - Бенжамен Пере

с этой верой, прекрасно понимая всю степень её абсурда. Когда 22 июня миновало, моя вера не ослабла, однако внутреннее противление мгновенно усилилось. Я не знал, удаётся ли мне сохранять трезвость мысли в возникшей полемике. Ведь действительно, это было похоже на спор двух людей, отстаивающих противоположные точки зрения. Откровенно говоря, тот, кто утверждал, что меня освободят 22-го, не мог привести никаких обоснований, в отличие от второго, который буквально сыпал доводами, указывающими на невозможность моего скорого освобождения. И всё же прав оказался первый, ведь он, вне всякого сомнения, «видел», в то время как другой лишь понимал и оценивал.

Тем не менее цифра 22 является в этой истории поэтическим выражением ясновидения, и, кстати, я далеко не первый, кто о нём свидетельствует. Помимо вышеупомянутого Андре Бретона во все времена были поэты, которые эту способность замечали или каким-нибудь образом предчувствовали: «Слова мои – оракул», – заверял Артюр Рембо. «В высшей степени вдумчивый человек – это ясновидец», – ещё раньше сказал Новалис, отождествлявший такого человека с поэтом. Вместе с тем Рембо подтвердил, что поэт и есть ясновидец. Романтики повсеместно рассказывают – порой весьма неудачно – о своих «видениях», а поэты, повторюсь, всегда так или иначе подозревали об этой способности, свойственной их поэтической природе.

Не стану возражать, это состояние «ясновидения» было, по крайней мере, в моём случае, вызвано весьма специфическими материальными условиями. Мистики всего мира, чьи видения и эффекты пребывания в экстазе – если они не бессмысленны – воплощаются в поэзии, соблюдали строгий пост. Возможно, тюремное скудное питание помогло мне увидеть изображения, которые таили в себе стёкла. Нервное напряжение всего моего естества, направленное на борьбу за свободу, в сочетании с привычкой к поэтическому мышлению придало этому яростному стремлению к свободе означенную форму.

Небезызвестно, что положение поэта автоматически оттесняет того, кого поэтом можно назвать по праву, на задворки общества, причём происходит это сообразно подлинности его поэтического дара. Признание поэтов ««проклятыми» служит ярким тому примером. Их прокляли за то, что они вышли за рамки общества, которое прежде, действуя через церковь, проклинало по тем же причинам их предшественников – колдунов. Если те, следуя наитию, подрывали основы религии, господствующей в средневековье, то сегодняшние поэты со своими «видениями» представляют угрозу интеллектуальным и моральным постулатам, которым общество украдкой стремится придать религиозную направленность. Кроме того, эта склонность к визионерству делает их в глазах законопослушных граждан сумасшедшими. А сумасшедшие в примитивных общинах воспринимаются как посланники небес или тёмных сил, и как бы то ни было, их сверхъестественные способности не подвергаются сомнению. Приходится признать, что некий общий знаменатель объединяет колдуна, поэта и сумасшедшего. Однако последний, порвав все связи с внешним миром, слепо блуждает в бушующем океане собственного воображения, и нам не дано увидеть, что отражается в его глазах. Общим знаменателем, объединяющим колдуна, поэта и сумасшедшего, может быть только одно: магия. Она – плоть и кровь поэзии. Более того, в те времена, когда магия заключала в себе всё человеческое знание, поэзия была от неё неотделима; соответственно, можно уверенно предположить, что первобытные мифы – это по большей части фрагменты и следы озарений, интуиции, примет, которые, получив некогда столь наглядное подтверждение, тотчас же проникли в глубины сознания этих народов.

Истоки поэзии затеряны в бездонной пропасти веков, ибо человек рождён поэтом, и дети – лучшее тому подтверждение. Однако именно великая революция – первый исторический или, скорее, доисторический переворот – стала тем событием, в котором табу инцеста сыграло решающую роль, давшую ему изначальный толчок и направившую часть либидо к тому выходу, где оно, сублимировавшись, возрождается в мифе, воспроизводящем в бесконечных небесах законченный образ убитого отца. «Хорошо пахнет труп врага»[9]. Отца, презираемого при жизни, его же убийцы окружат посмертным ореолом легенды, а каждое следующее поколение будет покрывать его новым слоем позолоты. Таковы первые мифы, первые стихи тех давних времён, когда все люди были в большей или меньшей степени колдунами, то есть поэтами и художниками. Конечно, дошедшие сегодня до нас творения весьма далеки от того, какими они задумывались. Бесчисленные поколения прибавляли к ним найденные брильянты, а иногда и тусклый металл, который они принимали за золото. Превращение матриархата – восторженного свидетеля возникновения мифов – в новый режим отцовской указки, а также переселения, войны и нашествия – всё это обогатило или истощило мифологию, но в любом случае преобразовало её. В ранних анимистических мифах и легендах зарождаются боги, которые в скором времени наденут на поэзию смирительную рубашку религиозных догм, ведь если поэзия произрастает на урожайных землях волшебства, то ядовитые миазмы религии, плодящейся на той же почве, душат её, и ей придётся поднимать свои колосья очень высоко над вредоносным слоем, чтобы вновь обрести силы.

Племя поэтов постепенно потеряло связь с духами сказочных тотемных предков – оказавшихся так высоко в небесах, что теперь их едва слышное бормотание правит землёй – и предоставило своим наиболее одарённым собратьям, колдунам и волшебникам, исключительное право поддерживать с ними поэтическую связь. Став прерогативой колдунов, мифическая поэзия начинает скудеть и в конце концов превращается в скелет религиозной догмы. Именно поэтому для самых примитивных племён, у которых меньше всего контактов с западной цивилизацией и с её религией, но при этом наибольшее число колдунов, характерны мифы с богатейшей поэзией, где, однако, почти полностью отсутствуют моральные предписания; в то время как мифы более развитых народов отказываются от поэтического блеска, дабы приумножить нравственные запреты. Как будто мораль – это враг поэзии! В сущности, нельзя не заметить, что нелепая, если не сказать отвратительная, мораль лицемерия, низости и трусости, которая бытует в современном обществе, – злейший враг не только поэзии, но и самой жизни (любая консервативная мораль не может быть ничем иным, кроме как моралью тюрьмы и смерти), и ей удалось сохраниться до сегодняшнего дня лишь благодаря обширному механизму материального и интеллектуального принуждения, а именно при помощи духовенства и школы, служащих опорой для полиции и суда.

Религия – это «иллюзия мира, который нуждается в иллюзиях»[10] [11]. Вероятно, если какой-нибудь мир и нуждается в иллюзии, то это тот, где мы живём. Но возможен ли мир, которому бы она не требовалась, то есть совершенно гармоничный мир? Такой мир был бы, конечно же, лишь очередной иллюзией: горизонтом, что отдаляется с каждым нашим шагом. Даже Эльдорадо придётся бесконечно совершенствовать, как только мы там поселимся, и завтрашний день обещает такую благодать, на которую настоящее, каким бы блистательным оно ни было, всегда будет смотреть