Я не ем этот хлеб - Бенжамен Пере

Сопоставлять революционеров II и 1917 годов со средневековыми мистиками никоим образом не значит ставить их в один ряд, но первые, пытаясь воплотить на земле иллюзорный рай религии, применяли психологические приёмы, похожие на те, что мы видим у вторых. Однако всё же следует различать мистиков, которые инстинктивно стремятся к укреплению мифа и тем самым непроизвольно создают условия, при коих миф сводится к религиозным догмам, и еретиков, чья интеллектуальная и социальная деятельность всегда предполагает революцию, поскольку она подрывает основы, на которые опирается миф, превращаясь в догматическую мумию. В самом деле, если для ортодоксального мистика (да и можно ли вообще говорить об ортодоксальном мистике?) характерен относительный конформизм, то еретик, наоборот, противопоставляет себя обществу, в котором живёт. И лишь священники сравнимы с нынешними поборниками родины и вождя, поскольку они точно так же паразитируют на мифе.

Чтобы проиллюстрировать сказанное ранее, достаточно взглянуть на недавно вышедшую в Рио-де-Жанейро небольшую брошюру под названием «Честь поэтов», в которой размещена подборка стихотворений, подпольно изданных в Париже в период нацистской оккупации. По степени поэтичности ни одно из этих «стихотворений» не превосходит уровень аптечной рекламы, и неслучайно авторы в подавляющем большинстве сочли своим долгом вернуться к классической рифме и александрийскому стиху. Форма и содержание очень тесно взаимосвязаны, и в этих «стихах» они воздействуют друг на друга в отчаянной погоне за наихудшим результатом. И вправду весьма показательно, что по большей части эти тексты увязывают христианство с национализмом, словно силясь доказать, что религиозная и националистическая догмы обусловлены общим происхождением и потому выполняют тождественную социальную функцию. Даже само название брошюры, «Честь поэтов», – если рассматривать его исходя из содержания – кажется чуждым поэзии как таковой. Определённо, честь этих «поэтов» в том, чтобы перестать быть поэтами и превратиться в рекламщиков.

У Лоиса Массона в соотношении религия-национализм преобладает скорее фидеизм, нежели патриотизм. По сути, он ограничивается лишь вариациями на тему катехизиса:

Христос, позволь моей молитве силу обрести в корнях глубоких

Позволь мне заслужить сияние жены моей у моего плеча

Чтоб я без содрогания отправился к народу тюрем

Чтобы сиянье разлилось, как локоны Марии.

Я знаю: за холмами близится твой шаг.

Я слышу, как Иосиф из Аримафеи мнёт жухлые колосья на Гробу Господнем,

как виноградная лоза поёт между разверстых рук казнённого разбойника.

Тебя я вижу: ты коснулся ивы и цветка барвинка,

и вот весна окутывает тернии венца.

Они пылают:

Светочи спасения, блуждающие светочи

ах! пусть они пройдут сквозь нас и нас поглотят,

коли таков их путь к темницам.

У Пьера Эмманюэля более равномерное распределение:

О Франция ты одеянье из веры

в пятнах плевков и в следах перебежчиков

О одеянье из сладкого вздоха

жестоко разорвано гласом хулителей

О одеянье льняное надежды

Нет и не будет иного у тех

кто наготу испытал перед Богом…

Тем не менее Арагону, привыкшему к проповедям и к сталинскому фимиаму, не удаётся, в отличие от процитированных выше авторов, так складно сочетать Бога и родину. К первому он приходит, если так можно выразиться, лишь по касательной и в итоге получает такой текст, который может заставить кусать локти от зависти разве что сочинителя заезженной французской радиорекламы: «Мебель марки Левитан ваш порадует карман».

Настали времена ненастья

То Жанна в Вокулёр ступила

Ах! Рвите Францию на части

И солнце больше не светило

Со мною лишь моей печали сила.

Но именно Полю Элюару, единственному автору этой брошюры, которого можно назвать поэтом, мы обязаны самой цельной гражданской молитвой:

На собаке лакомке ласковой

На ее торчащих ушах

На ее неуклюжей лапе

Имя твое пишу

На пороге нашего дома

На привычном обличье вещей

На священной волне огня

Имя твое пишу…[16]

Заодно здесь стоит отметить, что молитвенная форма появляется в большинстве этих «стихотворений», видимо, в соответствии с представлениями о поэзии и о стенании, которое непременно должно ей сопутствовать, а также из-за нездорового пристрастия к скорби, восхваляемой в христианской молитве, с тем чтобы заслужить небесную благодать. Не стали исключением даже Арагон с Элюаром, и хотя они были атеистами, первый чувствовал себя обязанным упомянуть в своих творениях «святых и пророков» и «гробницу Лазаря», а второй не преминул обратиться к молитве, вероятно, следуя пресловутому призыву «священники с нами».

В действительности же все авторы этой брошюры опираются – не признавая и не осознавая этого – на заблуждение Гийома Аполлинера, ещё больше усугубляя его. Аполлинер был склонен видеть в войне предмет поэзии. Но если даже война как битва, оторванная от каких бы то ни было националистических идей, и может на худой конец служить темой для поэзии, то о националистическом лозунге здесь не должно быть и речи, особенно если в роли нации выступает Франция, страдающая под жестоким гнётом фашистов. Необходимость изгнания притеснителя и нацеленная на это пропаганда побуждают к политическим, общественным или военным действиям в зависимости от того, каким образом предполагается это изгнание осуществить. В любом случае поэзия может вмешиваться в сию полемику исключительно через действие, через своё непосредственное культурное значение, даже если поэтам придётся участвовать в качестве революционеров в разгроме нацистского противника революционными методами. При этом не следует забывать, что угнетение отвечало открытым или тайным интересам всех – в первую очередь внутренних, а затем и внешних – врагов поэзии, понимаемой как полное освобождение человеческого духа, ибо, перефразируя слова Маркса, у поэзии нет отечества, она едина всюду и во все времена.

Ещё многое стоило бы сказать о свободе, которая так часто упоминается на этих страницах. Прежде всего, о какой свободе идёт речь? О свободе меньшинства душить всё остальное население или о свободе населения приструнить то самое привилегированное меньшинство? О свободе верующих навязывать их Бога и их мораль целому обществу или о свободе этого общества отвергнуть Бога с его философией и моралью? Свобода, как говорил Андре Бретон, похожа на поток воздуха, и чтобы выполнить свою задачу, такой поток должен сперва унести прочь все миазмы прошлого, которые наводнили эту брошюру. До тех пор пока тлетворные призраки религии и отечества будут проникать в общественное и интеллектуальное пространство под той или иной личиной, никакая свобода немыслима: их заблаговременное устранение – вот одно из основных условий наступления свободы. Любое «стихотворение», превозносящее умышленно неопределённую «свободу», не задрапированную никакими религиозными или националистическими символами, прежде всего перестаёт быть стихотворением и, следовательно, создаёт преграду на пути к полному освобождению человека, поскольку оно обманывает его, демонстрируя